Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 60

Я смотрю на это, не понимая, что происходит.

В белой рубашке он кажется ближе. Опаснее. Без мундира, который я столько раз ненавидела за холодность и власть.

Он берёт стул и ставит его напротив кушетки.

Садится напротив.

Я машинально выпрямляюсь. Сжимаю и разжимаю пальцы, чувствуя разливающееся тепло в теле от его близости.

— Не двигайтесь, курсант Дирсти.

Моё сердце ударяет сильнее, снова называет меня приютской фамилией. Раньше она звучало в его устах оскорбительно, будто что-то обвиняющее, а сейчас…

Его рука с тяжелым браслетом часов поднимается к моему лицу. Я успеваю только вцепиться пальцами в край кушетки, когда он касается сбоку головы.

Осторожно, всеми пальцами. Второй рукой он обхватывает затылок, там, где до сих пор глухо ноет после удара, но прикосновение удивительным образом успокаивает.

Я замираю.

— Не забывайте дышите, — говорит он тихо.

Я улыбаюсь, понимаю, что действительно не дышу.

Воздух входит в грудь рвано, почти вязко. А в голове начинает плыть, но вовсе не от удара.

Светлый, чистый поток уходит глубже к затылку. И плечи мгновенно расслабляются.

Я закрываю глаза от безмятежности, которая опустилась на меня.

Теперь его присутствие ощущается ещё сильнее. Тепло его коленей рядом с моими. Тишина между нами. Его пальцы в моих волосах.

— Легче?

— Да, майор, легче, — отвечаю хрипло.

Его пальцы замирают.

— Франческа.

От моего имени внутри всё предательски сжимается.

Не надо так, майор… Это слишком… хорошо.

— Да, — выдыхаю, открывая глаза.

И смотрю в штормовые глаза, чувствуя, как что-то внутри шириться и дышит, весь мир.

Пальцы исчезают из моих волос.

И вместе с ними исчезает та невозможная забота, в которой я уже успела поверить.

Ну возьми себя в руки, Фрэнс. Очнись.

Морстейн подаётся вперёд и упирается ладонями в край кушетки по обе стороны от меня.

Я замираю.

Он не касается. Но отступать всё равно некуда.

Его взгляд становится пронзительно тёмным.

— Объясни мне, почему ты снова оказалась в самом центре драки?

Я замираю и сильнее сжимаю пальцами кушетку, уже готова объяснять всё, но Морстейн продолжает:

— Ты считаешь нормальным подвергать себя опасности ради дневника?

Внутри аж выдохнуло всё — он про это…

Я смотрю на черный переплет, что лежит рядом со мной.

Рэммел глубже пронизывает густые волны золотистых волос своими сильными пальцами. По телу тут же разносится волна мурашек. Как же это приятно, жар бросается в лицо оттого, что я сейчас чувствую.

— Это… важный дневник, — отвечаю я бессмысленно, пытаясь собраться с мыслями.

— Важный?

— Да.

— Ты подставила себя под удар, что ещё может быть важнее? — продолжает перебирать мои волосы, пропуская их через пальцы до кончиков.

— Они были длиннее, — вдруг говорит он.

Я поворачиваю к нему голову.

— Это сделала ты или кто-то?

— Нет, я так захотела, сама… Плохо?

И почему-то оттого, как спокойно он смотрит, мне сразу хочется отвести глаза. Почему я вообще спрашиваю, будто меня волнует, что он ответит.

Но, проклятье, действительно волнует. Очень…

Смотрю на него и не могу понять, о чем он думает. Но замечаю, как до этого напряженные плечи ректора чуть расслабляются.

Морстейн медленно пропускает прядь между пальцами. Волосы скользят по его коже золотистыми волнами.

Он переводит взгляд с волос на меня.

— Нет, — произносит он наконец. — Не плохо.

Я едва заметно выдыхаю.

— Правда?

Кажется, у меня совсем расплавились мозги от его взгляда, который задерживается на моём лице дольше, чем я жду.

— Так лучше, — касается большим пальцем кожи шеи, там, где бешено пульсирует вена. — Тебе идёт, Франческа.

В его голосе нет ласки и мягкости, голосе, привыкшем раздавать приказы.

Но именно от него внутри всё проваливается вглубь живота, и кажется, белые стены чуть качнулись оттого, как голову стремительно заполняет туман.

Рэммел наклоняется ниже и делает глубокий вдох у моих волос.

Не целует сразу. Просто вдыхает.

И это почему-то оказывается неприличнее поцелуя.

А потом аккуратно убирает пряди за плечо, и его губы касаются уже шеи. Ресницы сами собой тяжело опускаются, и я судорожно тяну запах его парфюма, исходящий от кожи на шее в белом воротнике и черного мундира.

Он страстно целует меня там, поддаваясь вперёд. Кушетка под его напором жалобно скрипнула.

В какой-то момент Рэммел отстраняется.

На мгновение я вижу его лицо — тёмное, напряжённое.

— Неправильная ты курсантка, — выдыхает он. — От тебя надо держаться дальше.

Но его руки уже тянут меня к себе.

— Почему?

— Потому что рядом с тобой я забываю собственные приказы, данные самому себе.

— Иди ко мне.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду.

Его руки ложатся мне на талию, разворачивают, подтягивают ближе, и в следующий миг я уже сижу у него на бёдрах, спиной к его груди.

Мои глаза округляются. Он хочет прямо тут…

Жар стремительно поднялся к лицу, когда чувствую ягодицами его твердый член. Я слышу, как щелкнула застежка его ремня за моей спиной. Он расстегнул его одним резким движением, затем пуговицу, молнию.

И в следующий момент всё смешивается: его ласкающие мою шею губы, пуговицы рубашки на моей груди, ремень курсантских брюк.

Он стянул с меня их не до конца — только настолько, насколько позволяла поза, насколько позволяло это безумие в тесном медпункте, где пахнет лекарствами, а на столике рядом лежат бинты и пластыри.

Всё было неправильно.

И именно поэтому каждое прикосновение чувствуется остро, остро ощущаю, что сижу у него на коленях, спиной к его груди, с полуопущенными брюками, с задравшейся рубашкой, с его руками на моих бёдрах.

Его мундир был всё ещё на нём.

И от этого близость казалась ещё более запретной, украденной прямо из-под носа у академии.

Его дыхание обожгло мне шею. Горячая пятерня проникает под расстегнул рубашку, оттесняет вниз лифчик и сжимает грудь. Он сажает меня на себя. Кожу мгновенно обжигает раскаленная плоть, выталкивая воздух из моей груди.

— Майор…

Поворачиваюсь, но вижу только сжатые челюсти. Он держит меня так, будто больше не собирается отдавать никому.

Морстейн входит в меня одним глубоким движением, раздвигая мою влажную тесноту.

Я срываюсь на вдохе, пальцы судорожно впиваются в его колени.

Он заполняет меня сразу, до невозможности полно, и замирает, давая привыкнуть к себе.

Я словно медленно погружаюсь в огненный вихрь собственных эмоций и острых сладких ощущений его внутри себя.

Какой же он огромный и дикий. Но боли не было, только распирающая пульсация изнутри, требующая движений.

Я едва не стону, облизывая припухшие раненые губы, и чуть сжимаю бедра нетерпеливо двигаясь.

Рэммер издает тяжелый вдох.

— Франческа… — его голос срывается ниже. — Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь.

— Я знал, что потеряю голову, если коснусь тебя.

От этих слов меня пробивает сильнее, чем от его движения. В животе сжимает, я выгибаюсь на нём.

— Не двигайся, — выдыхает он. — Я и так держусь на последнем.

Двигаться стал он. Его грудь была твёрдой, горячей, напряженной. Рука легла мне на живот, удерживая, прижимая к себе. Вторая скользнула ниже, развела мои бёдра ровно настолько, насколько позволяли стянутые брюки.

Я вцепилась пальцами в край кушетки, когда его толчки переходят от плавных и чувственных в сильные, резкие и размашистые. Он вгоняет в меня член до упора.

— Рэммел…

Я выгибаюсь, задыхаюсь, но вскрикнуть не успеваю — он прижимает большой палец к моим губам, держа ладонью подбородок. Не грубо, но безумно властно, горячо.

Его дыхание становится тяжёлым, рваным. Его губы коснулись моего виска, потом щеки, потом уха.

— Без возражений, курсант, — хрипло произносит.