Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 59
Часть меня всё равно тянется к этому. Глупо, почти стыдно. Он наконец увидел. Наконец не отвернулся. Наконец сказал вслух то, что когда-то я не смела даже доказывать.
И тут же другая часть, холодно и с сожалением нашептывает: «А где вы были раньше, майор?»
— Вам лучше признаться — вы ударили первая курсанта Франчеку Лебланд?
— Отвечать.
В груди становится тесно до боли, когда он вот так с достоинством называет моё имя.
Я так долго ждала этого…
В моих пальцах гуляет слабая дрожь.
— Это не я!
— Снова ложь, — в голосе лёд.
От этой фразы по толпе проходит едва слышный шорох.
Аурелия открывает рот. Закрывает. На секунду в её глазах мелькает не злость даже, а страх.
Рэммел смотрит на неё так, будто уже вынес решение.
— Вы меня разочаровали, курсант Аурелия Лебланд. Ложь перед строем. Публичное унижение курсанта. Использование чужих личных записей. Попытка выдать травлю за дисциплинарное нарушение. Это не поведение лучшей курсантки Авангарда. Вам доверял взвод. На вас равнялись младшие. Вы носите форму не для того, чтобы прикрываться ею, когда нарушаете устав.
Лицо Аурелии искажает гримаса боли.
Внутри меня поднимается что-то тяжелое. Я вдруг осознаю, как этот голос умеет защищать.
Фрэнс, не надо… Слишком близко… Пусть даже если он твой истинный дракон.
Мой…
В груди сладко ноет.
Нет. Он мог и раньше это сделать, но когда-то выбрал не меня. Не стал разбираться, слушать.
Горло сжимает от этой сомневающейся мысли так, что я едва могу вдохнуть.
Я смотрю на Аурелию, на её побелевшее лицо.
А потом на Рэммела. На ректора академии, который был для меня важнее жизни, неожиданно встал на мою сторону впервые.
Он не выберет, не будет нарушать брачного договора, из-за того что Аурелия прочла мой дневник всем. Я не хочу, чтобы из-за меня разрушилась её жизнь.
Ловлю ненавситный взгляд сестры.
Подумай, чем это тебе обернётся, Франческа? Позором семьи, предательством отца, который дал мне всё.
Нужно спуститься на землю.
— Майор, — выступаю я, голос звучит хрипло,
Но он слышит. И… оборачивается сразу.
— Я…
20.
Я смотрю на Аурелию. На гримасу боли на её лице. На пальцы, сжатые в кулаки.
И вдруг понимаю: если сейчас скажу хоть слово в её защиту, она всё равно будет меня ненавидеть. А если промолчу, то её статус падёт, она потеряет лицо тех, кто смотрит и равняется на неё.
Рёбра болезненно сдавливает.
Не хочу быть причиной чужого падения. Даже её.
— Майор, я…
— Вы проявили мужество, курсант, — перебивает Рэммел спокойно, но так, что я замолкаю.
По строю проходит едва заметное движение. Аурелия поднимает на него недоуменный взгляд.
— Вернули то, что принадлежит вам, — продолжает он. — Не стали лгать, не стали прятаться в стенах академии, жаловаться. И даже сейчас пытаетесь смягчить последствия для человека, который публично вас унизил.
У меня сжимается горло. Я смотрю на него не моргая, потому что стоит моргнуть, и я…
— Майор, вы что-то…
— Не перебивать главнокомандующего, курсант, — жестко пресекает последний выпад Аурелии.
Ветер бьёт в лицо, он холодный, резкий, забирается под ресницы, и я почти благодарна ему за это. Теперь можно сделать вид, что глаза щиплет от него, что это не слёзы, не то, что внутри меня что-то болезненно треснуло от его слов.
Тишина становится ещё плотнее.
— Доброта и мужество, — продолжает он, — редкое качество для курсанта, который оказался один против толпы.
— Франческа Лебланд, — меняет тон голоса Рэммел.
Я вздрагиваю.
— Марш в медпункт, — говорит он. — Вам нужна помощь.
— Есть, — с тихой радостью произношу, но он слышит.
Бросаю взгляд на ряд курсантов и шагаю прочь. На Аурелию, выдерживая её полный ненависти и презрения взгляд. И с расправленными плечами иду с плаца.
Волосы липнут к лицу, я пытаюсь убрать их пальцами, но пряди цепляются за влажные ресницы.
Не могу поверить, что он… Это сказал… Про меня.
Даже дыхание спирает в груди.
И только когда дохожу до края плаца, слышу тяжёлый голос Морстейна, обращённый к Аурелии.
— Курсант Аурелия Лебланд, объяснительную мне на стол и…
Я сбиваюсь с шага, но не оборачиваюсь, мысль колючей проволоки стягивает горло. А что, если он ее отчитает, а потом, когда они останутся наедине…
Будет примирение.
И всё, что было здесь, всё, что он говорил, забудут уже завтра?
Всё внутри разом меркнет, тяжёлым камнем груз тянет на дно. Глубже необратимые.
Горечь оседает на языке.
И чувствую, как задыхаюсь.
Трудно дышать…
И я бы утонула в той бездне отчаяния и безысходности, если бы на краю плаца меня не перехватила бы Мэйрин.
Бледная, с напряжённым лицом, она смотрит на мою разбитую губу, на волосы, на ворот формы — пытается понять, насколько всё плохо.
— Ты пошла к ректору? — спрашиваю я хрипло, отвлекаясь от мрачных, бьющихся в агонии мыслей.
Мэйрин смотрит на меня так, будто вопрос глупый.
— Нет, конечно. Я решила постоять рядом и полюбоваться, как тебя перемалывают в пыль.
Я моргаю.
Она выдыхает, уже тише:
— Да, Франческа. Я позвала его. Потому что это было опасно. Испугалась, что будут трупы.
— Спасибо, Мэйрин…
В медпункте Вальдкройцер посадила меня на кушетку и принялась обрабатывать рану.
Удар был всё-таки сильный, до сих пор гудит в затылке, и врач настояла всё-таки проверить, нет ли сотрясения.
— Голова кружится? — уточняет Вальдкройцер.
— Нет, — чуть заторможено качаю головой.
Она проводит ватным тампоном по нижней губе, и рану тут же щиплет.
Я морщусь, сжимая пальцами край кушетки.
— Терпимо?
— Да.
После всего, что было на плацу, эта боль почти незаметна. И снова незаметно цепляюсь за мысль, что Мортейн сейчас проводит беседы со своей невестой в кабинете.
Ну вот, кажется, это реальность.
Чёрт.
Дверь в медпункт вдруг открывается без стука.
Мэйрин, стоявшая у стены, выпрямляется так резко, будто её дёрнули за невидимую нить. Я тоже поворачиваю голову и тут же жалею об этом.
На пороге стоит майор Морстейн.
Мне нужно пару секунд, чтобы прийти в себя. И осознать, что он не с ней, а пришёл сюда, в медпункт… Ко мне.
Удар сердца, следом ещё один, тяжелее, волнительнее.
Вальдкройцер не отходит сразу. Убирает тампон от моего лица, бросает его в металлическую чашу и спокойно поворачивается к нему.
— Майор.
— Как состояние курсанта?
Голос у него ровный, сухой, какой и должен быть у ректора.
Я сижу и просто смотрю на него, наверное, у меня глупое выражение лица, но я не могу скрывать, что радуюсь тому, что он пришёл. С плаца в медпункт.
А значит…
— Ушиб мягких тканей, жалоб нет, — докладывает Вальдкройцер. — Но я всё равно настаиваю на проверке на сотрясение.
Его взгляд опускается на меня.
Тяжёлый и внимательный.
Не на губу даже, а на лицо целиком. Будто хочет убедиться во всём сам.
— Я проверю сам, — говорит он.
Перестаю дышать, чувствуя, как сердце подпрыгивает куда-то до небес, колотиться как сумасшедшее.
Вальдкройцер смотрит на него всего мгновение. Потом кивает.
— Как скажете.
Мэйрин даже не двигается. Только переводит взгляд с него на меня, и я вижу в её глазах немой риторический вопрос: оставить тебя?
— Курсант Вислоу, — произносит Морстейн, — Выйдите в коридор.
— Хорошо, майор, — медленно протягивает она и переводит взгляд с него на меня. — Я подожду. Не прямо за дверью, конечно. В коридоре. Или… где-нибудь ещё.
Вальдкройцер забирает лоток с инструментами.
Дверь за ними закрывается.
И тишина становится такой плотной, что я слышу собственное глубокое дыхание.
Морстейн снимает мундир.
Просто расстёгивает верхние пуговицы, стягивает тяжёлую ткань с плеч и аккуратно кладёт на спинку соседнего стула.