Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 55

Всё они замечают и следят.

Я разворачиваюсь.

— Да, майор, — голос предательски звучит мягко.

Рэммел смотрит так, будто раздевает взглядом форму, а не проверяет её подвороты и пуговицы.

— После первых занятий явитесь в мой кабинет. Есть разговор.

Сердце стучит так быстро, что отдаёт ударами в висках и в кончиках пальцев. Я облизываю губы, удерживая себя от желания опустить глаза. Потому что если опущу — он поймёт, как мне рядом с ним хорошо.

— Есть, майор, — отвечаю.

И спешу удалиться, чувствую на себе взгляд ректора.

Не оборачиваюсь.

Даже когда кожа между лопаток начинает гореть так, будто он всё ещё касается меня пальцами.

Как будто у нас с ним вообще могут быть нормальные служебные разговоры. Какие уж там служебные. После последнего разговора я форму поправляла. И долго искала своё самообладание.

Я иду вслед за девочками к учебному корпусу, слышу их голоса, шаги, смех где-то впереди, но всё это будто сквозь толстое стекло. Во мне до сих пор звучит его голос.

Конечно, все видели.

Чёрт, я уже слышу, как к вечеру это разойдётся по корпусам. И к Аурелии… Дирсти вызвали к Морстейну.

Сжимаю пальцы, пока ногти не впиваются в ладонь. Надо думать головой, помнить, что у него есть Аурелия. Его невеста, она его правильный выбор. Та, с которой не нужно ничего объяснять ни академии, комиссии, семьям и себе самому.

А я? Так, тень на плацу. С кем можно… когда никто не видит. А при всех — строевая и “отставить”.

Кто-то из девушек пошёл в душ, кто-то в казармы за учебниками. До занятий у нас ещё около часа.

Провожаю взглядом Кассандру и Ванессу.

Рэммел Морстейн их выделил. Он ведь это делал потому, чтобы я не казалась белой вороной, если бы он вызвал из строя только меня одну.

А значит, всё он понимает, знает, как тяжело такой, как мне, здесь.

Всегда знал.

И молчал.

Так что не строй иллюзий, Фрэнс, ему было плевать на тебя.

Открываю дверцы хранилища вещей, снимаю фуражку. Заправляю за уши растрёпанные от ветра волосы, выбившиеся из причёски.

— Я знаю, что нужно сделать.

Я аж вздрагиваю от неожиданности.

Из-за дверцы выглядывает Мэйрин — у неё тоже закончились занятия. Обычно мы здесь и пересекаемся.

— Ты меня напугала.

Вислоу кивает на мои волосы.

— Пора подстричь. Ты их всё время заплетаешь и прячешь, а у тебя такие красивые волосы. Их нужно показывать.

Я касаюсь волос, заплетённых в косу и заколотых в тугую улитку.

Да, волосы у меня были действительно густые и красивые, хотя Аурелия называла их копной соломы, говорила мне, что будет лучше, если я их буду собирать, так я не буду походить на соломенное чучело. За это время они сильно отросли.

Так и я привыкла убирать их.

— Идём со мной.

Мэйрин закрывает дверцу на ключ и берёт под руку.

— Мэйрин, — запоздало выдыхаю.

— Это займёт пять минут. Тебе нужно обновить образ, срочно.

Мы несемся через коридоры, я едва успеваю за ней.

Я хочу возразить, но мы уже сворачиваем в боковой коридор женского корпуса, где пахнет влагой и мылом.

Вислоу даже не притормаживает, толкает плечом дверь при умывальной.

Здесь два узких зеркала над раковинами, длинная лавка у стены, крючки для полотенец, тумбочка и несколько широких деревянных кресел.

— Садись, — поворачивает она одно из них. — Садись, Франческа. У нас мало времени.

Я не успеваю придумать отговорку. Может, и Мэйрин права, но…

Она уже снимает с меня фуражку, швыряет свою сумку на лавку и разворачивает кресло так, чтобы я оказалась перед зеркалом.

— Сиди только ровно, ладно?

Мэйрин становится за спиной, надевая серый фартук, и выдергивает шпильки, расплетая косу, а потом вытаскивает из кармана расчёску и быстро начинает раздирать мои волосы.

— Ого, почти до пояса, — отмечает.

Да, всё это время просто заплетала их туже, чтобы не путались, не лезли под воротник, не выбивались из-под фуражки, не цеплялись за ремни и застёжки. Так было проще.

Проще не думать о себе, не выделяться. Не смотреть лишний раз в зеркало, чтобы не напоминать себе о том, что я не достойна быть лучше своей сестры. Так меньше поводов для чужой насмешки.

Так почти не больно.

— Вот, — Мэйрин проводит гребнем от макушки вниз, и волосы тянет приятно и больно одновременно, проводит ребром ладони ниже лопаток, — вот так, если, как тебе длинна?

Я нервно сжимаю подлокотники пальцами, всё-таки это были мои волосы.

— Это обязательно?

Мэйрин убирает руку и наклоняется к моему уху.

— “Нет” — если, — неожиданно спокойно говорит Мэйрин, — …ты хочешь и дальше носить на себе мнение Аурелии.

Она проводит пальцами по моей косе.

— А если хочешь наконец увидеть себя — “да”. Обязательно.

Я ожидала, что она начнёт читать мне нотации по поводу моего внешнего вида, но оказалось, нет.

В общем, этим и взяла врасплох.

Берёт казарменные ножницы из тумбы. Тяжёлые, с тёмными ручками.

— Сиди ровно.

Хрусть.

Я не знаю, что происходит сзади, только вижу, как первая толстая прядь соскальзывает вниз, спадает по краю кресла и падает на каменный пол.

Светлая, длинная. Моя.

Внутри ничего, только пальцы вцепились в подлокотники, как за край обрыва.

Хрусть.

Ещё прядь.

— Тебе пора перестать бояться показывать себя. Прятать красивые волосы, глаза…

Цок-цок.

Металл лезвий щёлкает.

Я закрываю глаза.

Но перед глазами Морстейн, его стройная фигура на плацу в чёрном мундире. Даже сейчас я думаю о нём. Он теперь всегда будет в моей голове, моих мыслях?

— Надо гордиться собой. Ты гораздо лучше Аурелии, Фрэнс, никто тебе этого не говорил?

— Мэйрин… — почти стону.

Её слова достают до глубины.

— Всё, — говорит она уже мягче, но ножницы снова щёлкают.

Наконец она убирает ножницы и смахивает с моего кителя остатки срезанных волос.

Вижу в зеркале её довольное лицо.

— Роковая красотка, — отмечает Вислоу. — Теперь Морстейну останется только командовать “смирно” самому себе.

Мэйрин берёт с лавки мою фуражку и водружает мне на голову. Потом наклоняет козырёк чуть ниже, придирчиво проводит пальцами с ярким маникюром по гладкому козырьку и вдруг берёт меня за подбородок, поворачивает моё лицо к зеркалу.

Я замираю.

Пальцы трогают ровные, непривычно лёгкие срезы тяжёлых прядей, которые лежат мягкими золотистыми волнами на моих плечах.

Совсем другие, как будто не мои.

И я теперь совсем другая, более… смелая… уверенная.

— Как тебе? — интересуется Мэйрин.

— Необычно…

Вислоу сгибается в поясе, подпирает кулаком подбородок и оборачивается на спинку стула.

— Вот так ходи всегда. А ещё хочу взглянуть на твой гардероб, помимо формы.

— А что с моим гардеробом? Обычные вещи. Кофты, блузки, брюки...

Мэйрин закатывает глаза.

— Можешь не продолжать. Я всё поняла.

— Мэйрин, — я выдыхаю, — носить так волосы нельзя, не по уставу, — всё-таки замечаю я.

Мэйрин скашивает взгляд и быстро берёт шпильки, собирает волосы у лица и закалывает чуть сзади.

— Вот так можно.

Голове действительно стало легче, но всё равно непривычно, все будут смотреть и говорить…

Это самое нежелательное, но спорить с Вислоу бесполезно.

Мэйрин ещё что-то ворчит про мой гардероб, про скучные блузки и про то, что женщину можно испортить не только плохим характером, но и серой кофтой. Мы прибираемся в казарменной женской комнате и спешим к занятиям.

Мы выходим в коридор.

Я только успеваю ловить на себе скользящие, любопытные взгляды, но чувствую один — неподвижный и слишком тяжёлый. Машинально смотрю в сторону выхода — и улыбка сползает с лица.

Меня бы ничего не насторожило, если бы не зелёная форма и знакомое лицо одной из соседок по старой комнате.

Ликия…

Сердце врезается в ребра с бешеной скоростью.

— Что она тут делает? — Мэйрин проходит чуть вперёд, встаёт рядом со мной.