Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 33
Рианна подходит ко мне, на ходу подтягивая перчатку. Останавливается рядом, скользит взглядом по моему кителю и коротко кивает на ленту.
— Тебе идёт.
Я поднимаю на неё глаза. Мы с Рианной не пересекались со вчерашнего дня, так и не удалось поговорить. Даже вечером все судорожно повторяли материал за полгода, потому что сегодняшнее занятие ведёт не кто иной, как ректор.
А это совсем не шутки.
— Я не хотела, чтобы так получилось. И у меня нет таких заслуг, чтобы её носить, — говорю то, что хочу сказать ещё со вчерашнего дня.
Рианна пожимает плечом, будто в этом нет ничего необычного.
— Вчера её носила я. Сегодня — ты. Завтра — кто-то другой. Устав так работает. Заслуги, конечно, важны. Но, мы все здесь равны.
— Я попрошу главнокомандующего изменить решение.
— Не надо. Правда, — Рианна бросает взгляд на собравшихся девушек и понижает голос. — Мы обе знаем, почему Стрейн это сделал. Лучше довести всё до конца. Ничего страшного, можно потерпеть неделю.
В глазах Рианны мелькает едва заметная улыбка и кладёт руку мне на плечо.
— Ну что ж, командуй.
Мы выходим из казармы вместе с остальными.
Дождь моросит, плац уже забит курсантами.
Построение проходит быстро — команды сыплются одна за другой.
Но я почти как в авакуме.
Потому что знаю, кто ведёт сегодняшнее занятие, и уже чувствую тревожное внутреннее напряжение. Пытаюсь от него избавиться, сосредоточиться, но мысли сбиваются, а команды едва не путаются на языке.
И когда нас направляют к оружейному полигону с инвентарём и плащами, я вижу его.
Рэммел Морстейн стоит у края полигона, ожидая нашего появления. Следы иммерсии на плаще и сапогах выдают, что он только что спустился с неба.
По телу расползаются холодные мурашки.
Длинный чёрный мундир сидит на нём эффектно, поверх так же плащ. Знаки отличия тускло поблёскивают в холодном утреннем свете.
Тёмные волосы зачёсаны назад, но несколько упрямых прядей всё равно падают на лоб и даже дождь не портит их форму. Сведённые брови, тяжёлый взгляд, жёсткая линия смуглых скул, блестят от влаги.
И в тот момент, когда его глаза находят меня в строю, воздух в груди вдруг становится горячим.
Сердце с силой бьётся в тесноте грудной клетки.
Колени мгновенно слабеют, будто земля подо мной теряет твёрдость.
И чувствую, как под формой давит.
— Ну вот опять.
— Ты что-то сказала? — поворачивается ко мне Рианна.
— Нет, ничего, — отвечаю, втягивая в себя воздух. — Просто нервничаю.
— Оправдано, — кивает она, бросая взгляд на сурового ректора КАВИ.
А тем временем тепло медленно расползается по телу, словно чужое присутствие касается меня изнутри.
Я не смотрю на него, оставаясь со своим излюбленным невозмутимым выражением лица, но чувствую кожей его потоки иммерсии, не сдержанные никаким контуром.
Морстейн разворачивается и медленно идёт вдоль строя.
Я сжимаю пальцы в кулаки, слышу, как сердце бьётся быстрее его глухих шагов, отзывающихся по мокрому камню полигона.
И дело ведь не только в метке.
Я слишком хорошо знаю, как реагирует моё тело.
Он мужчина. Опасный, жёсткий, привыкший командовать. И, к моему проклятому несчастью, слишком красивый для собственного же душевного спокойствия.
Я чувствую это, ту тяжёлую, давящую мужскую силу, которая исходит от него, словно от раскалённого металла.
И именно это бесит меня больше всего.
Потому что какая-то часть меня реагирует на него слишком естественно, так, как может реагировать любая женщина на здорового сильного мужчину.
Я упрямо выпрямляю спину.
Нет. Это метка, заставляет думать так и испытывать этот коктейль чувств.
Дракон останавливается напротив меня.
Его взгляд скользит по моему лицу почти осязаемым прикосновением, а я упрямо смотрю перед собой — на ряды орденов на его мощной груди.
Весь взвод замер, ожидая распоряжений.
Но проклятый мерзавец молчит.
С козырька стекает вода, с наших чёрных плащей до колен хлещет, пробирая холодом под ткань.
А он не спешит. Сейчас он снова выставит меня перед всеми, заставит что-то делать, например иммерсировать, вынудит ощутить себя неловко.
Я чувствую, как Рианна скашивает на меня взгляд, как чуть сжимает пальцы, и внимание остальных курсантов липнет ко мне.
Рэммел Морстейн слишком явно выделяет меня. И это неправильно. Так нельзя.
Но ему, кажется, плевать. Плевать на всё — правила, уставы, порядки, собственную помолвку. Он буквально впивается в меня своим тёмным взглядом, давит им, не отпуская.
Ну иди же дальше, что тебе нужно от меня?
Я почти стону, не в силах больше выдерживать это напряжение, эту вязкую, липкую волну эмоций, от которой стягивает грудную клетку.
И дракон будто слышит мои мысли.
Наконец он отрывает от меня взгляд нехотя, с заметным усилием и переводит его на ровный ряд и гаркает прямо надо мной, своим сильным басом.
— Равняйсь!
Я вздрагиваю всем телом и инстинктивно подчиняюсь, как и все, резко поворачивая голову, выравниваясь в сторону академии.
— Смирно!
Замираю, чувствуя, как глухо бухает в груди сердце, как адреналин горячими толчками разгоняется по венам, отдаваясь в висках.
— Равняйсь! — взрывается голос в воздухе, грохочет над плацем, и даже дождь будто на секунду сдаёт под его командным тоном, не говоря уже о нас.
Занятие он не отменит из-за погоды, это очевидно.
Спины курсантов выпрямляются, плечи натягиваются до боли, подбородки резко уходят в сторону, строй стягивается в одну жёсткую линию.
Я смотрю на его спину. Вода стекает по его широким плечам, собирается в тёмные полосы на плаще, и он даже не шевелится, будто дождь его не касается.
Какой же он всё-таки… внушительный.
С таким командиром не страшно идти в бой.
Какая бы личная неприязнь во мне ни кипела, я не могу этого не признать. Он держит строй, людей ситуацию.
А себя не мог сдержать в тот вечер за ужином…
Он поворачивается.
— Смирно.
Выдерживает паузу, делает шаг вдоль ряда, и глухие удары сапог по мокрому камню отдаются в груди сильнее, чем в ушах.
— Равняйсь! — снова летит команда.
И снова курсанты синхронно подтягиваются, подстраиваются, ловят линию.
— Смирно.
Рэммел идёт вдоль ряда, я вижу изгиб шеи жёсткий, скулы напряжены, будто выточены.
— Равняйсь! — очередная команда.
— Смирно.
Останавливается обводи всех неудовлетворенным взглядом.
— Равняйсь!
Да чёрт, что он заладил?!
— Смирно.
Выдыхаю сквозь стиснутые зубы. И кажется, он будто нутром улавливает моё раздражение и назло продолжает.
— Равняйсь!
Медленно, мучительно медленно он ведёт взглядом по застывшим в стойке курсантам, добираясь до меня. Снова задерживается, давит, заставляя сердце сбиваться, колотиться неправильно, рвано.
— Смирно, — отдаёт команду и отворачивается, уводит взгляд в конец строя.
Нервы уже трещат по швам. Эта тренировка разогрела до предела, выжала, раскалила изнутри как и всех вокруг. И в ушах бесконечной чередой стоит его голос:
— Равняйсь!
— Равняйсь!
— Равняйсь!
Чтоб его!
— Так… — протягивает Рэммел Морстейн, медленно проходя вдоль строя, даже не повышая голос, но его слышат все. — Уже лучше, но не отработано до конца. Кто-то всё ещё отстаёт.
Он не смотрит на меня, но я кожей чувствую, что речь обо мне.
Стискиваю зубы до боли.
Фрэнс, спокойнее. Ты должна это вытерпеть.
Но как, когда справиться с чувствами практически невозможно!
— А теперь разбиваемся на группы, — голос становится снова жёстче. — На первый–второй рассчитайсь!
Каждый по очереди по строю говорит:
— Первый!
— Второй!
Голоса срываются, наслаиваются друг на друга.
Курсанты быстро делятся, и так оказывается, что я в паре с Кассандрой.
— Заняли позиции по секторам, — добавляет он. — Первый — ближний, второй — дальний. Дистанцию держим. Я не хочу потом разбираться, кто в кого стрелял.