Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 32

— Франческа, — окликает меня знакомый голос.

Я оборачиваюсь.

Мэйрин стремительно приближается.

У меня же внутри невольно теплеет. Как же давно я её не видела… и, оказывается, успела соскучиться. Та же быстрая походка, тот же живой блеск в глазах — будто между нами и не было этих долгих дней тишины.

— Мы тут все в полном удивлении. Чтобы Стрейн публично извинялся — это что-то невообразимое, — тихо произносит.

— Согласна, — отвечаю невесело.

— Видимо, ботинок Морстейна сильно ему за одно место придавил, — хмыкает она.

— Да. Только жаль, что самому Морстейну никто так же прищемить не может.

Я снова смотрю на ленту.

— И эта ленточка… Он снял её с Рианны. При всех.

— Я видела. Наша группа как раз возвращалась с тренировок. Такое представление… это надо в хроники академии записывать, — веселится Вислоу.

Только мне не до смеха.

— Мне неудобно перед Рианной.

— Все понимают, в чём настоящая причина.

— Мэйрин, — поднимаю от ленточки взгляд, — причины никакой нет. Всё это просто чьи-то прихоти. И, честно говоря, мне бы хотелось, чтобы Рианне не пришлось платить за них.

— Да, понимаю. Ситуация щепетильная.

Мэйрин замолкает, когда мимо проходит группа курсантов, бросая на нас косые взгляды.

— Давай отойдём. Тут слишком много ушей.

Мэйрин бросает быстрый взгляд по сторонам и кивает в сторону аллеи.

Мы сворачиваем с основной дорожки и идём вдоль края двора. Под кронами старых деревьев становится тише. Шум голосов остаётся позади, и чужие взгляды больше не цепляются за нас.

— Знаешь, — продолжает Мэйрин, — ты уже ничего не можешь сделать. Если Морстейн что-то решил, его приказам никто не станет перечить. Просто не обращай внимания.

В какой-то степени она права.

Может, и правда стоит пустить всё на самотёк. Пусть этот мерзавец делает что хочет. В конце концов, я всего лишь курсант, исполняющий приказы.

Вот только всё не так просто.

Я поправляю воротник кителя.

— Аурелия молчит после того случая. И авангард как будто растворился — ни шума, ни показухи. Слишком уж образцово себя ведут.

При упоминании сестры меня сковывает напряжение. Я смотрю на тени под ногами, подбирая слова.

— Франческа, ты ведь знаешь, что Рэммел Морстейн понизил её? Снял ленты, забрал накопитель и ограничил доступ к учебному огневому инвентарю.

Я резко останавливаюсь, будто врастая в землю.

— Что? — по венам медленно расползается неприятный холод. Я смотрю назад, туда, откуда мы только что вышли.

— Вот это да, правда не знала? — удивляется Мейклин, наблюдая как бледнеет моё лицо.

Нет, я знала, что он снова вызывал Рианну. Но про Аурелию — ничего.

Он… ограничил её? Правда сделал это?

— Он снова допрашивал Рианну. После этого Аурелии объявили выговор. Вот так, — заканчивает Вислоу.

Рэммел Морстейн — человек, который без колебаний закрывает глаза на мелочи, если перед ним стоит кто-то из правильных по его меркам фамилий.

А Аурелия — именно из таких.

Нет, она больше, чем просто чёрный мундир.

Его идеальная невеста. Самый дорогой инвентарь из его арсенала. Образцовая курсантка из высших, к которой нет ни единых нареканий.

Этот союз обсуждали ещё до моего появления в академии. Их фамилии уже давно переплели в разговорах так же уверенно, как будто брак был решён.

Мужчины вроде Морстейна не разрушают такие договорённости ради приютских курсанток.

Невольно сжимаю пальцы.

“Недисциплинированная бездарность”, как он называл меня.

И всё же он ограничил её по уставу, за запрещённые приёмы.

Нет…

Я всё ещё не могу в это поверить.

Почему? Он ведь презирает таких, как я, считая грязью под ботинками. Я слишком хорошо помню его слова, сказанные мне тогда, в этом самом дворе.

Он уже однажды показал, что для него значат такие, как я.

Стер метку, холодно и безжалостно.

Внутри что-то трепещет, сжимается, нарастает и давит. Но я быстро гашу это чувство.

— Слушай, Франческа, а ты не думала, что ты глубоко не равнодушна нашему главнокомандующему? — вдруг говорит Мейклин. — Что ты вполне могла бы оказаться на месте Аурелии.

— Не говори так, — резко обрываю её я.

Мэйрин скрещивает руки на груди.

— А что? Ты смотришь на это так, будто тебе предлагают шагнуть в пропасть.

— Потому что это и есть пропасть, — выдыхаю я.

Мэйрин делает ещё шаг ко мне, теперь почти вплотную.

— Он уделяет тебе очень много внимания, — подливает масло и так полыхающий огонь.

— Он не…, — прерываюсь и добавляю уже спокойнее. — Люди вроде Морстейна не разбрасываются вниманием.

Мэйрин не отводит взгляда.

— Люди вроде Морстейна не делают и того, что он сделал сегодня, когда заявился в аудиторию.

Слова Мейклин повисают между нами.

Я открываю рот, чтобы найти аргументы, но не могу. Потому что их нет.

Вспоминаю его взгляд — тяжёлый, тёмный, почти осязаемый — и чувствую, как его язык лижет мою нижнюю губу в том поцелуе.

По коже пробегает короткая горячая дрожь.

Я резко втягиваю воздух, будто меня толкнули в грудь. Это не страх. И не злость. Это что-то другое. Упрямое, поднимающееся где-то глубоко под рёбрами, словно тело знает то, о чём я предпочитаю даже не думать.

Я резко отвожу глаза.

Мэйрин тихо выдыхает.

— Вот это меня и пугает, Франческа. Ты либо не замечаешь, либо…, — смотрит внимательно, — делаешь вид, что не замечаешь.

12.

Всю ночь я почти не сплю, прокручиваю в голове слова Мэйрин и мечусь с боку на бок. Она права — закрывать глаза на то, что происходит, всё равно что выстрелить себе в ногу.

Но с другой стороны — что я могу предпринять? Как отгородиться от Рэммела Морстейна и его настойчивых попыток прижать меня к стенке.

Вариантов нет.

Я стискиваю на груди ткань пижамы и лежу неподвижно, уставившись в темноту.

А ещё тайна моей крови.

Значит, метка истинности появилась не просто так. Кройцер чётко дала понять: иммерсия невозможна с моей родословной, как и метка. Но если моя мать действительно была драконицей, тогда всё сходится слишком хорошо.

Может, поэтому у Рэммела появился такой настойчивый, почти хищный интерес ко мне. Он знает результаты моей крови.

Но, это только предположения.

Похоже, придётся снова наведаться к отцу и перерыть документы. Может, получиться что-то найти.

Под утро я всё-таки проваливаюсь в короткий, тяжёлый сон, понимая, что день будет непростым.

Так и происходит. Над академией нависают тяжёлые свинцовые тучи, и с самого утра моросит мелкий, липкий дождь. Я уже заметила: стоит Морстейну появиться на плацу и погода будто нарочно портится.

Я умываюсь холодной водой и смотрю на себя в зеркало.

Тяжёлые пряди волос волнами падают на плечи, будто втягивают в себя весь свет комнаты. Ещё недавно они казались блеклыми, почти бесцветными, как выгоревшая солома. Теперь же потемнели, стали гуще, живее, и лицо сразу выглядит иначе.

Я провожу пальцами по волосам и невольно замираю.

Глаза тоже изменились. Цвет стал глубже, насыщеннее, будто кто-то добавил в радужку тёмного пигмента, и теперь взгляд кажется внимательнее, взрослее.

И фигура…

Я машинально оглядываю себя в зеркале. Талия стала совсем узкая, а вот то что ниже поясницы оформилось эффектными округлостями, как и то, что выше пояса. Пуговица на пижеми внатяг. Тело словно налилось силой и стало более женственным.

Странное чувство.

Словно передо мной стоит та самая Франческа Дирсти, и одновременно совсем другая девушка.

Нет больше того испуганного, тревожного оттенка во взгляде. Нет прежней скованности.

Что могло так повлиять? Тренировки? Иммерсия? Или истинная связь с драконом.

О последнем я стараюсь даже не думать. Закрываю кран и возвращаюсь в комнату.

На сборы почти нет времени, поэтому я быстро натягиваю форму.