Истинная вина жестокого ректора-Дракона (СИ), стр. 12

Когда крышка поддаётся, внутри лежит оружие золотистого оттенка, отлитое из особого сплава, похожего одновременно на металл и на застывшее пламя.

Длинное, вытянутое дуло ранжета выглядело опасно.

Чтобы начать использовать магическое боевое оружие, нужно освоить стандартное. И привыкнуть.

В зелёной зоне у нас было всего одно занятие по оружию — и то в ознакомительных целях.

Вместе со своей группой красной зоны мы снаряжаемся.

Хотя я немного успела изучить по учебникам этот процесс, без помощи инструктора не обошлось: мне всё равно пришлось повозиться, застёгивая ремешки и укрепляя оружие за спиной.

Я надеваю перчатки, поправляю козырёк форменной фуражки и вместе со всеми направляюсь на учебный полигон, расположенный в южной части Академии.

Оборудованная площадка представляла собой систему укреплённых бастионов, выложенных из камня, с множеством колонн и арок под крышами с каменными высоченными башнями.

Здесь уже шло построение. Когда в серой мгле показались ряды чёрных мундиров, я замедляю шаг.

Я вижу её.

Свою сестру.

Узнаю по идеально прямой спине, острым плечам и чёрным, как смола, волосам, заплетённым в строгую причёску под фуражкой.

Она стоит в ряду выше, ровнее, увереннее остальной элиты.

Мои ноги наливаются свинцовой тяжестью, а сердце холодеет, будто я подхожу к краю пропасти.

— Стройся! — громко гаркает командный голос, и я вздрагиваю.

Наша группа занимает место на линии, выстраиваясь в идеальный ровный ряд. Группы немаленькие: в каждой более пятидесяти человек. Пехотные — двух потоков, и несколько авангардных. Чёрные и красные мундиры — в строгом разделении.

Я сжимаю пальцы в кулаки. Ветер скользит между башнями, цепляется за кромки крыш, шуршит металлом. В этом звуке что-то настойчивое, как предупреждение, в так отбивающему в неровном ритме сердца.

Мне хочется исчезнуть.

Прошлое наваливается тяжёлой массой. Давит сверху и не даёт выпрямиться.

Я не должна была так выделяться. Мне не позволено было. Ей — да, но не мне.

Но я здесь, стою напротив. Не смотрю вперёд: кажется, что если это сделаю, то назад дороги не будет.

— Странно, — тихо говорит Кассандра рядом. — Ты так боишься её… но проходишь самые сложные испытания.

Я поворачиваю к ней лицо. Хочу ответить — и не могу. Слова не складываются. Они тонут где-то внутри, в том же месте, где поднимается тяжёлое, вязкое ощущение медленно тянущее под воду.

Этого я и боялась.

Я чувствую себя не просто слабой, а лишней. Как будто в этой шеренге мне выдали форму, но забыли право на место.

Аурелия убивала во мне достоинство не сразу — по капле, точно и терпеливо. И теперь оно не поднимало головы.

Я знаю в этой битве мне не выстоять.

Порыв ветра бросает в шеренгу холодную морось. Капли стекают по воротнику. Я не вытираю их.

И всё-таки поднимаю взгляд.

Аурелия смотрит ровно на меня — пристально, неподвижно. Так смотрят не на человека, а на цель.

На бледном красивом лице тёмные брови под чёрным козырьком сведены в сердитой линии. Холодные синие глаза, как два осколка неба, вонзаются будто в кожу. Губы сжаты, и в этой линии нет ни пощады, ни понимания, ни какого-то тепла.

Я замечаю как сжимаются в кулаки её пальцы в белых перчатках.

Эти объединённые занятия не совпадение, ведь так?

Сердце срывается в пропасть, колени становятся ватными. Болезненное столкновение иммерсии о контур делает только хуже заставляя меня поморщиться от жёсткости, словно тело полосуют сотни ножей.

Чёртов Морстейн прав, если бы не контур, то непроизвольное иммерсирование мне было бы обеспечено.

Я едва заметно дёргаюсь в непроизвольном движении — то ли выйти из строя, то ли остаться на месте.

И самое ужасное — она замечает моё замешательство, и на бледных губах появляется беспощадная ледяная улыбка.

По коже скользит колючий холод, пробирает до нутра.

“Ну вот мы и встретились”.

От напряжения у меня сводит плечи. Я отвожу взгляд и сразу понимаю: курсанты смотрят не туда, где должен появиться офицер.

Они смотрят на нас.

Точнее — на меня.

Все здесь уже знают, что мне конец.

“Надо было остаться в казармах… ну почему я этого не сделала?!”

Я боюсь не испытаний, насмешек.

А унижения.

Боюсь, что та боль предательства, которая ещё не зажила, сегодня снова откроется — на глазах у всех.

Я не была к этому готова.

К тому, что от меня все отвернутся. И кошмар повторится.

Я смотрю в землю, будто в ней можно спрятаться.

Раздаются неровные шаги.

Мартин Стрейн выходит на плац не торопясь, как человек, который не обязан никому нравиться. Его фигура немного угловатая, резкая, будто высеченная из тёмного камня. Одно плечо заметно выше другого, и в этой асимметрии чувствуется старая рана от битвы.

Форма сидит на нём жёстко, почти грубо. Лицо без эмоций. Глаза как у человека, который давно перестал верить в оправдания.

Он не встаёт перед строем.

Он идёт вдоль.

Медленно.

И смотрит не на строй, а на изъяны.

Я чувствую, как рядом вытягивается по струнке Рианна, когда он равняется с ней. Стрейн бросает на неё короткий, холодный взгляд — оценивающий, как на инструмент. Ни одобрения, ни раздражения. Только сухая проверка.

Идёт дальше.

Потом останавливается.

— Вот это… — его голос низкий, глухой, без интереса. — И есть пехота? — указывает он короткой указывающей тростью. — А мне показалось — цыплячий выводок.

По рядам авангарда раздаются смешки. По шеренге красных мундиров проходит напряжение.

Он довольно усмехается краем губ.

— Ладно, сначала покажите мне, что умеете, а потом разберёмся, есть ли среди вас орлы.

Кто-то сжимает челюсти, кто-то напрягается, кто-то дышит чаще.

Он видит это.

И это ему нравится.

Стрейн разбивает нас на группы быстро, без объяснений, будто распределяет не людей, а патроны.

— Авангард — показывает. Пехота — смотрит и запоминает. Потом повторяет. Сегодня вы учитесь у лучших. Вам повезло.

С этим никто не смеет спорить. Авангард всегда считался высшей кастой.

Его взгляд скользит по строю и задерживается на мне ровно на секунду дольше. В нём скользит немой интерес.

— Встать к мишеням, — командует он, отворачиваясь, давая мне выдохнуть. — Начинайте тренировку. Тренировка общая: сначала каждый в своей зоне, потом объединяйтесь.

Авангард, как по команде, расходится, занимая места у мишеней. Чёткие, выверенные шаги, без лишних движений, идеальная синхронность. Они работают как один единый механизм, и это действительно поражает и восхищает.

Металлические цели выстроены в ряд бесконечной цепочкой — тёмные, с узкими сердцевинами.

Первые залпы оглушают, разрезая холодный воздух выстрелами.

Так проходят несколько громогласных серий.

А потом приходит наш черёд.

И вот тут у меня начинается настоящая паника.

Когда я снимаю свой ранжет и понимаю, что держу его уже неправильно.

Жёстко, высоко, неудобно.

Плечо ноет от напряжения, которого не должно быть.

Я пытаюсь вспомнить хоть что-то, но в голове пусто.

Чёрт.

Не надо мне было пить то успокоительное. Оно только мешает сосредоточиться. Но не только оно.

Рядом кто-то тихо двигается, и я вздрагиваю, резко оборачиваясь.

— Франческа… — шёпот едва слышен. — Ты не стреляла, да?

Мэйрин Вислоу?

Сердце радостно подскакивает в груди, и вся тяжесть падает с плеч. Я не ожидала, что она подойдёт ко мне. Тот разговор в медицинском блоке, кажется, расставил все точки. Что же случилось?

— Ещё нет, — отвечаю я, пряча подальше свою радость.

— Сейчас научу, это легко, — говорит Мэйрин, вставая сбоку так, чтобы нас не видел Стрейн.

— Не надо, тебе влетит, я должна обратиться к офицеру.

— Лучше не к нему, поверь. Сами справимся.

Её пальцы осторожно касаются моего локтя, но она тут же убирает руки, чтобы не привлекать внимание.