Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 7

На выезде дорогу перегораживает горящий автомобиль. Которого, конечно, же здесь не было, когда мы въезжали. И он стоит поперёк так, что объехать невозможно: это выезд со двора, слева и справа жилые дома.

Ну вот, дождались. Орлов в деле.

Глава 4

Мы с Громом выскакиваем из автобуса. Несколько человек выходят за нами — поглазеть, очевидно. Прям уверены, что никто не начнёт стрелять.

А поглазеть есть на что — машина горит знатно: пламя бьёт из-под капота, из салона валит чёрный дым, стёкол нет, резина на колёсах плавится. Я ставлю «Сферу» между собой и раскалённым металлом, чтобы защитить руки от жара. Упираемся, начинаем толкать. Тачка — обычный седан, поэтому, хоть и тяжко, но всё же толкаем. Жар тем не менее пробивается через барьер, чувствую его и руками, и лицом. Машина медленно сдвигается, кряхтим, пыхтим, но отталкиваем её в сторону. Повезло, что колёса не расплавились окончательно — иначе бы хрен там.

Я отрываю руки от машины и смотрю на них, по ощущениям там должен быть ожог и не один. Но ожогов нет, зато в пальцах лёгкий тремор. Для меня как для Арателя это непривычная и даже несколько унизительная реакция, но для Артема, который только что толкал раскалённый седан, думаю вписывается в здешние нормы.

— Всё нормально? — спрашивает Гром.

— Да. Просто мне кажется, что я только что держал в руках горячую сковороду. Только без яичницы.

Выезжаем из двора, пробираемся обратно тем же маршрутом. Улицы сменяют одна другую — все пустые, горелые, заставленные битыми машинами. Мне чуток не по себе — ловушка с горящей машиной как-то мелко для Орлова, и мы слишком долго едем без препятствий.

Скорбенко сбавляет скорость, там впереди должен быть перекрёсток. Я слышу, как он тихо выдыхает сквозь зубы. Толпа впереди начинает шевелиться. Кто-то из впереди стоящих вскрикивает. Кто-то шепчет: «Там люди… и твари…» Другой голос: «Они перекрыли дорогу!» Ропот перерастает в гул.

С моей позиции едва ли что-то видно за спинами пассажиров, но по обрывкам фраз понимаю: баррикада, люди с оружием, рядом с ними твари. Чувствую, как автобус снова набирает скорость.

Гром поворачивается ко мне, смотрит непонимающе.

— Всем пристегнуться! — кричит Скорбенко из кабины.

Я в окно вижу, как с крыши фургона газели, мимо которой мы только что проехали, в нас целится боец. Нет, уже не целится, уже стреляет.

— Ложись! — Скорбенко, видимо тоже запоздало заметивший стрелка в зеркало заднего вида, выворачивает руль, чтобы уйти от выстрелов.

Одна из пуль прошивает боковое стекло, пролетает над нашими головами, сбивает кусок обшивки на потолке. Мы пригибаемся, кто-то вскрикивает, кто-то начинает молиться.

Повезло. Или он просто плохой стрелок. Бывает, у них тоже кривые руки. Или он не хотел убивать, просто пугал. Хотя зачем пугать, когда можно убить?

Мы куда-то врезаемся с металлическим грохотом. Что-то тяжёлое с хрустом уходит под колёса, автобус подпрыгивает, нас бросает вперёд и друг на друга. Чьи-то головы с глухим стуком бьются о стекло. визг тормозов, звон разбитых окон, крики. Ребёнок, сидевший на коленях у матери, слетает и ударяется головой о спинку сиденья — мать хватает его, прижимает к себе. Стекла в окнах осыпаются, кто-то зажимает рот рукой, чтобы не закричать.

— Мы пробились! — кричит Скорбенко. — Держитесь!

Автобус дёргается ещё раз, словно опять встречает препятствие, но грохот не тот, слишком сильный. Взрыв. Это граната. Остатки стекла окончательно вылетают, автобус резко кренится влево, но не падает, удерживается, продолжает катиться по инерции. Передняя часть в огне.

Люди кричат, лезут в окна, толкаются в проходе. Кто-то уже вывалился наружу, кто-то пытается вытащить ребёнка. Я хватаю старушку, которой помогал ранее, она здесь рядом, передаю её в чьи-то руки, меня отталкивают другие, лезут прочь из автобуса. Гром работает рядом, выталкивает людей, препятствуя давке. Гул огня становится громче, а жар сильнее. Автобус уже не катится, стоит.

Мы вываливаемся последними — я и Гром, когда пламя уже расходится по бокам и заполняет салон собой вместе с дымом. Падаем на асфальт, отбегаем, отползаем. Я оглядываюсь и понимаю, что Скорбенко среди нас нет. Остался там, в кабине, за рулём.

Отходим. Гражданские жмутся к стенам, к нам, к чему угодно. Леонид маскирует оставшихся, но сам уже в прямом падает от усталости на колени. Гром подхватывает его и тащит дальше.

Рядом взвизгивает асфальт — снайпер, или кто он там, который на крыше газели, никак не угомонится. Применяю «Разрыв» на его связях, он ненадолго замолкает. Этого времени хватает достаточно, чтобы мы успели скрыться за углом здания.

Но из-за разбитой нами баррикады выходят остальные. Шестеро бойцов в чёрных куртках, и с ними твари, снова собираются в кучку. Один из бойцов поднимает автомат, целясь в гражданских у стены.

Я уже готовлюсь ставить «Сферу», когда слышу рёв двигателя. Из-за поворота, вылетает зелёный армейский грузовик. Он врывается прямо в группу врагов, сбивая двоих бойцов — они исчезают под колёсами. Твари шарахаются в стороны, одна из них застревает под капотом, волочится под днищем, стираясь об асфальт.

Из кузова выпрыгивают люди, и я сразу узнаю некоторых из них — те самые ополченцы, которых я проверял сегодня утром. Они сразу как по команде открывают огонь по тварям.

Бойцы Орлова залегают за обломками машин, прицельно стреляют по нашему грузовику, только пули звенят о металл. Твари прут на ополченцев, не скрываясь от выстрелов, как тупое живое мясо.

Я бросаюсь вперёд, прикрываю одного ополченца «Сферой». Пули отскакивают от неё, рикошетят в стены, откалывая брызги кирпича. Гром валит одного бойца, пытавшегося обойти нас справа. Кто-то из наших падает, но я слышу матерные крики, значит, живой.

Один из врагов бросает гранату в наш грузовик. Я успеваю поставить «Сферу», взрыв приходится чётко на неё, оставляя в воздухе дымное кольцо. Одна тварь, здоровенная, с когтями, выскакивает из-за грузовика и бросается на ополченца, который перезаряжает автомат. Я ставлю «Сферу» между ними — тварь бьётся в неё, отлетает, другой ополченец успевает выстрелить ей в голову. Она дёргается и затихает.

Рядом Гром работает прикладом — лупит как дубиной по другой тварюге, после неё добивает ещё одну очередью. Боец врага вскакивает из-за баррикады и пытается бежать, но трое ополченцев сами уже там. Короткая очередь — и тот падает.

Гром опускает автомат, оглядывается, потом смотрит на меня. Я киваю ему — мы сделали это.

Гражданские всё ещё жмутся к стенам, ополченцы собирают их. Кто-то плачет, кто-то выходит молча, все стягиваются к грузовику.

— Сорок, — докладывает один. — Все живы.

А Скорбенко нет. Подхожу к прогоревшему и уже остывающему автобусу, сквозь дым замечаю что-то на асфальте рядом с кабиной. Кружка Скорбенко. И как только не разбилась. Поднимаю её, вытираю пальцем пепел, прячу в карман. Гром поглядывает на меня, но ничего не говорит.

Мы грузим гражданских в грузовик. Детей передают на руки, старушек подсаживают. Одна из них смотрит на меня и говорит:

— Сынок, я не знаю, как тебя зовут, но я буду молиться за тебя.

Я не успеваю ничего ответить — её оттесняют вглубь.

Ну а у нас новая логистическая задача. Пассажиров сорок, в кузов же влезает от силы двадцать. Задачу решаем быстро, я же всё-таки, как ни крути, бывший логист. Забыл, какая у меня тогда была фамилия. Я оглядываюсь и обращаю внимание на ещё один грузовик, на нём, видимо, прибыли сюда силы противника. Посылаю двух ополченцев проверить, они пару минут ковыряются, причём результативно — машина заводится, уж не знаю, ключ ли в замке был, или знают нужные лайфхаки.

— Остальных сюда, — командую я.

Грузимся, трогаемся. По итогу у нас два грузовика, набитых до отказа. Помимо людей с нами едут останки Скорбенко, завёрнутые в шторы — их притащил ополченец из ближайшего разгромленного магазина.