Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 6

Выхожу к ним, в паре десятков метров лежит разбитый трамвай. Лежит на боку, видимо, подорвался на мине.

Подходим, заглядываем в окно кабины. Внутри, пристёгнутый ремнём, застыл водитель. Он мёртв, причём уже давно — кожа серая, на лице выражение ужаса, но рука всё ещё сжимает рукоятку контроллера. Рядом с ним лежит сумка с хлебом, а ещё торчит бумажный листок. Смотрю ближе — это записка. Буквы выведены шариковой ручкой: «Маме».

Гром медленно отворачивается. А ведь так подумать, этот трамвай мог бы быть автобусом. Причём нашим. Дальше лезут мысли про водителя, но нет. Нет. Не сегодня.

Вчетвером выталкиваем автобус. Тяжело, но выталкиваем. И хорошо, что в этот момент по нам не стреляют.

Гром садится обратно, хмурый, челюсти стиснуты. Уверен, ещё до знакомства со мной он видел многое, но такие вещи не становятся привычкой. Максимум, мы учимся не смотреть на них слишком долго.

Скорбенко объезжает, следуя указаниям Грома, крупное скопление тварей, через дворы с выломанными шлагбаумами, виляя между гаражами и мусорными баками. Сломанные шлагбаумы нам только на руку. Автобус гремит так, будто его собирали из того, что нашлось в ближайшей помойке, но он едет. И это главное. Хотя всегда остаётся риск таким лязгом привлечь внимание тех, у кого слух лучше, чем у нас. А у тварей он, как показала практика, отличный.

Едем под маскировкой Леонида, но в какой-то момент он, видимо, теряет концентрацию. Автобус ненадолго становится видимым, тут же тварь, похожая на огромную сороконожку, выскакивает откуда-то и бьётся в борт. Её клешни, её чёрные глаза, смотрят прямо на меня. Она пытается вцепиться в стекло, скрежещет по нему когтями. И стекло, по ходу, уже трещит.

Гром высовывается и очередью сносит ей голову. Тело сороконожки дёргается и падает на асфальт, конечности ещё шевелятся, но она не жилец. Леонид снова включает маскировку, едем далее в прежнем режиме.

Леонид ругается сквозь зубы:

— Я не могу держать концентрацию с той скоростью, с которой мы едем. Слишком долго, слишком много. Мне нужна минута, чтобы перевести дух.

— Сбавить скорость! — приказываю я. — Чтобы Леонид успевал.

Скорбенко сбрасывает газ, автобус идёт медленнее. Леонид выдыхает, проводит рукой по лицу — он выглядит так, будто только что пробежал марафон. Скорбенко смотрит на него в зеркало заднего вида:

— Слушай, если ты решил экономить магию, скажи заранее. Я бы сбросил скорость ещё на том повороте, а то я думал, ты просто решил проверить, как мы выглядим без маскировки.

Леонид молча поднимает большой палец. Да уж, куда ни глянь, одни несостоявшиеся стендаперы. Если бы мы записывали их диалоги, мы бы уже издали сборник анекдотов для выживших.

Наконец въезжаем в искомый квартал. Снаружи школа выглядит так, как и должна выглядеть школа в городе, в котором идёт война: выбитые окна, обвалившееся крыльцо, на стенах следы от пуль и копоти. Локация совпадает с указанием Тени, значит, мы не ошиблись. Около сорока человек, которые ждут нас, как последнюю надежду, внутри. Где именно — пока не знаю. Но я знаю, что они здесь.

Мы вылезаем из автобуса. Слишком тихо для того места, от которого мы с крыши Мещерской слышали выстрелы и крики. Где-то совсем далеко, за домами, слышна стрельба, но здесь — ничего. Ни криков, ни воя тварей.

Гром оглядывается, потом забирается по пожарной лестнице на крышу школы. Лестница шатается, но держится. Он пригибается, осматривается, показывает жестами, что никого нет.

Ну как же нет. Ещё как есть. Вот они, нити. Серые, дрожащие, тянутся откуда-то из щелей в здании, откуда-то снизу. Следую за ними, нахожу источник — нити прямёхонько из школьного подвала. Двери у подвала нет, только проём, частично заваленный обломками, но люди как-то смогли туда пролезть.

Вдвоём с Громом отодвигаем несколько кусков бетона, пока не открывается достаточный проход, чтоб можно было хотя бы зайти пригнувшись, а не лезть на карачках. Из темноты тянет сыростью и холодом.

Идём вглубь подвала. Если бы нити были осязаемыми, мои ноги бы уже увязли в них и спутали к черту ноги — настолько их много. Спрятались они, конечно, так себе. В тишине отлично слышно возню, покашливания, всхлипы, шёпот. Поэтому находим их почти сразу.

Люди сидят на полу, прижавшись друг к другу. Всё, как сказал Тень — от мала до велика, здесь и те, у кого волосы совсем седые, и те, кто ещё не умеет завязывать шнурки. И все остальные между ними. Около сорока человек.

— Мы пришли за вами! — говорю я. — Выходите!

Никто не шевелится. Кто-то отодвигается назад, кто-то прижимает к себе детей. Одна старушка в углу крестится дрожащими руками и смотрит на меня с тем же страхом, с каким смотрела бы на тварь.

Я подхожу к ней, протягиваю руку.

— Вставайте, — говорю я. — Мы не враги, хоть и с автоматами. И у нас нет времени на то, чтобы объяснять это дважды.

Она смотрит на мою руку. Потом медленно протягивает свою.

— Всё будет хорошо, — добавляю я.

Старушка тихо спрашивает:

— Вы уверены? Есть гарантии?

— Да. — отвечаю я. — По крайней мере, мы попробуем.

Она слабо улыбается. Я помогаю ей встать, а сам думаю: если бы я давал гарантии, я бы работал в страховой компании. А здесь я лишь пытаюсь вытащить людей из подвала.

Но это ломает лёд. Остальные начинают шевелиться: поднимаются, берут детей, собирают вещи. Кто-то плачет, кто-то молчит, но они идут. Я слышу, как кто-то шепчет «Спасибо».

Организую погрузку. Люди подходят к автобусу, и я сам проверяю каждого. Автобус, к слову, рассчитан мест на двадцать, но мы умудряемся впихнуть туда всех — старушки на коленях у женщин, дети на руках, кто-то стоит в проходе, прижавшись друг к другу так, что есть вопросы — а выдержит ли подвеска? Этот же вопрос в глазах Скорбенко, который смотрит на всё это, но молчит.

Замечаю двоих — они не идут к автобусу, а пытаются вести толпу в другую сторону, к разрушенному крылу школы. Само собой, их нити фиолетовые. Подменённые.

— Гром, — говорю я тихо.

Гром, в отличие от меня, не смотрит нити, он их вообще не видит, а сейчас он просто доверяет мне. Я киваю на подменённых. Два выстрела — и они рассыпаются в чёрный песок.

Люди начинают кричать. Я кричу громче, перекрывая их голоса:

— Это враги, мы их убрали! Давай, загружайтесь! Быстрее, у нас нет времени!

Надеюсь, они всё же не сочтут нас врагами, а то начнётся тут, не приведи стрелять в своих. У нас и так патронов мало, а тут ещё и объяснять, что мы хорошие.

Одна из старушек, поднимаясь в автобус, спотыкается и чуть не падает. Я успеваю подхватить её. Она необычайно лёгкая, помогаю ей забраться, заношу практически на руках.

— Спасибо, сынок, — кряхтит бабуля.

— Не за что, — отвечаю я. — Я всё равно планировал сделать зарядку сегодня. Так что считайте, что я совместил полезное с приятным.

Маленькая девочка, лет пяти, отказывается идти без своей куклы — плачет, упирается. Что делать, иду искать куклу. Повезло, минут пяти хватает, чтобы найти эту куклу на входе в подвал среди обломков — кукла цела, грязная только донельзя. Девочка хватает её и бежит к автобусу, крепко прижимая к себе.

Гром ворчит что-то вроде «Мы не в детском саду».

— Но и не в армии, Гром, — пожимаю плечами. — Их глазами, мы все так вовсе в полном аду. А ведь нужно быть человеком, даже когда вокруг ад. Иначе чем мы отличаемся от этих? И если кукла помогает ей не бояться — пусть кукла будет при ней. Без неё она будет плакать, а детский плач это такое себе. Да и тварей лишних привлечёт. Так что мы не просто спасаем куклу — мы спасаем себя от лишних проблем.

Гром вздыхает, смотрит на девочку, потом на меня.

— Ты это только что придумал, — говорит он.

— Работает же, — отвечаю я.

Все уже внутри, автобус забит под завязку. Я с остальными стою проходе, между сиденьями. Гром рядом со мной, потому что вперёд уже не пробиться из-за толпы. Скорбенко за рулём один в кабине.

Леонид, сидящий на заднем сиденье, закрывает глаза, его нити на мгновение темнеют — он включает маскировку, накрывая автобус. Скорбенко давит на газ, и мы с натугой, с противным скрежетом откуда-то из-под автобуса выползаем к выезду на дорогу. Автобус проседает на рессорах так, что кажется, сейчас колёса коснутся арок.