Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 8

Дорога обратно длинная. Город за окнами — серый, дымный. Сколько ещё таких кварталов и сколько ещё таких, как Скорбенко нам предстоит потерять?

Возвращаемся к особняку Мещерской. Клавдия Петровна выбегает первой, смотрит на грузовик, на меня, на Грома. Её взгляд на мгновение задерживаются на пустом месте рядом со мной, и я вижу, что она понимает всё.

— Внутри есть еда, — говорит она спокойно. — Ведите людей.

С людьми надо что-то решать. В особняке Мещерской уже нет места. Смотрю на соседний дом — старый трёхэтажный особняк, окна тёмные, дымовая труба холодная.

Нахожу её в холле — она стоит у лестницы, прижимает к себе шаль, смотрит на беженцев, которых уже начали размещать в гостиной, но там явно не хватит места для всех. В её глазах — усталость, наверное, похлеще, чем у любого из нас.

— Артём, — говорит она. — Я не знаю, куда их деть. В подвале и в том уже беженцы…

Она замолкает. Княгиня привыкла принимать решения, но сейчас смотрит на меня так, будто я тут выше по статусу, принимаю все решения и должен предложить выход.

— Чей там дом справа?

— Графа Сабурова, — говорит она. — Он уехал в начале войны. Наверное, сбежал.

— Мы вскрываем его, с вашего позволения, — говорю я. — Хозяин не против.

Подхожу к двери соседнего особняка, проверяю — конечно, закрыто. Ополченцы приносят болгарку, с её помощью решают вопрос. Далее я только наблюдаю, как они заносят вещи спасённых, провожают их самих, помогают расположиться.

Через час особняк оживает. Кто-то уже зажёг свечи, кто-то разводит огонь в камине. Из трубы идёт дым. Кто-то тихо поёт. Ничего так, приятно.

Что по итогу? Сорок человек спасены, один погиб. Мы вернулись, но что-то изменилось. Навсегда.

Вечером мы хороним Скорбенко во дворе Мещерской. Клавдия Петровна ставит на его могилу миску с печеньем и бутылку воды. Я достаю его кружку. Ту самую, которую подобрал у кабины. Сжимаю ее в руках.

— Ты как-то говорил, что мы живы, пока пьём из неё чай, — говорю я тихо. — Я запомнил.

Гром молчит рядом. Стоим так несколько минут. Ветер сбивает с крыши снег, и он падает на могилу.

Гром несильно хлопает меня по плечу. На другое плечо кто-то кладёт руку, понимаю, что Ирина.

Вскоре все расходятся Мещерская на мгновение задерживается, смотрит на меня и тихо говорит:

— Ты сделал всё, что мог, Артём.

— Этого было недостаточно, — отвечаю я.

— Иногда и этого достаточно, — говорит она и уходит.

Я спускаюсь в подвал и иду к мешку с песком. Бью по нему кулаками, вероятно, пугая беженцев, пока костяшки не стираются в кровь. Боль в руках слегка притупляет боль в груди. На мешке замечаю следы своей крови, но продолжаю бить.

Я должен был предвидеть засаду. Я должен был ехать другим путём. Я должен был…

Останавливаюсь и вспоминаю, как Скорбенко говорил: «Жизнь — это автобус. Иногда он ломается, иногда в него стреляют, но главное — чтобы в нём был хороший водитель».

— Хорошо, Скорбенко, — говорю я. — Ты был прав. И в память о тебе я пойду пить чай — из твоей кружки. Ты же не против?

Поднимаюсь наверх, в кухню.

— Садись, — говорит Клавдия Петровна. — Чай будет через минуту.

Ставлю памятную кружку на стол. «Лучшему водителю» — так на ней написано.

Клавдия Петровна разливает чай, сначала мне, затем Грому и другим.

Я поднимаю кружку.

— За тех, кто не вернулся.

И пью. Горький, зараза, да и кипяток вдобавок. Именно такой наш лучший водитель и предпочитал сам.

— Он был хорошим водителем, — говорит Гром.

— Лучшим, — поправляю я. — Лучшим, Гром.

Встаю рано, хотя почти не спал. Снился Скорбенко — он улыбался, крутил баранку и говорил:

— Артём, ты слишком много думаешь, давай уже, дави на газ.

Я отгоняю мысли, спускаюсь вниз. Клавдия Петровна суетится у плиты, готовит бутерброды, напевая что-то довоенное, кажется, «Смуглянку». Она молча ставит передо мной чашку чаю, пиалу с мёдом. Скорбенко, было дело, подкалывал как-то меня:

— Ты единственный, кто пьёт чай с мёдом и при этом всё равно выглядит так, будто у него под столом автомат.

Кладу мёд в чай, смотрю, как он медленно тает в горячей воде. А ведь война — это не только стрельба и реки крови. Это ещё и сотни таких мелочей, которые напоминают о том, что мы потеряли.

Петров, отстучав очередной бешеный ритм на клавиатуре ноутбука, поднимает голову и объявляет неожиданное:

— Сегодня прибудут Воронцов, Новиков, Шереметев, Ветров и Волкова. Все — освобождённые из-под ареста после разоблачения императора. Все — готовы работать. Волкова выйдет по видеосвязи — она сейчас в своём убежище, но обещала подключиться, как только сможет.

Я киваю, делаю глоток чая, уже не такой кипяток, сейчас он только приятно обжигает горло.

— А Ветров… ты с ним связался? Говорил?

Петров кивает:

— Да. Но не я лично. Кто-то из других господ, я попросил каждого, и, надеюсь, у кого-то из них это получилось. Прямой связи с ним нет, глушат, наверное. В общем, если всё хорошо, то сегодня его тоже ждём.

Отлично. Катя будет рада. Пока даже не буду говорить ей, пусть это будет сюрпризом. Если Петров уже не растрепал.

Выхожу во двор подышать. Воздух пахнет гарью и сыростью, как всегда по утрам, да, впрочем, и по вечерам, в этом мире в его текущем состоянии. На заборе сидит чёрный кот и ладно бы просто сидит, так он ещё и откровенно пялится на меня. Машинально палю его нити — чистые, без фиолетовых примесей.

— Ты хотя бы не шпион, — говорю ему.

Он фыркает, словно обиделся на такое сравнение, спрыгивает с забора и уходит в кусты.

И тут шум со стороны ворот — рёв двигателя, свист тормозов, крики охраны. Иду проверять. Рядом припарковался чёрный бронированный джип с помятым крылом и следами от пуль на нём же. Из него вылезает Воронцов, собственной персоной. Галстук съехал набок, пиджак в пыли, на лбу ссадина. Князь, который всегда выглядел так, будто его гладили утюгом, теперь выглядит так, будто его гладили булыжником. Он оглядывается и, увидев меня, машет рукой.

— Князь, — я подхожу к нему. — Не иначе, вы выиграли войну, но проиграли битву за гардероб.

— Очень смешно, — бурчит он, поправляя галстук. — Мы попали под обстрел у Садового кольца. Хорошо, что водитель жив. Как вы тут?

Следом подъезжает ещё одна машина — старенький «Мерседес» с затемнёнными стёклами. Из него выбирается — вот, кого я максимально давно не видел, и, пожалуй, видеть весьма рад — Новиков. Он держится за плечо и то и дело кашляет, на его лице следы копоти.

Увидев меня, он замирает. Мгновение мы просто смотрим друг на друга, он вытирает сажу с лица, чувствую, что я даже, по ходу, скучал по нему. Новиков усмехается, качает головой.

— Артём! — восклицает он. — А ты, я смотрю, всё ещё жив.

— Пока да, — отвечаю я. — А ты, я смотрю, всё ещё водишь машины, которые должны были списать ещё до моего рождения.

Он хрипло смеётся, но смех тут же переходит в кашель. Откашлявшись, он вновь хватается за плечо.

— Борис Фёдорович, — говорю я. — Что случилось?

— Твари у Тверской, — хрипит он. — Мы чудом проскочили, но водитель… В общем, как дальше добирались — лучше не знать. Если бы не Ветров с его дронами, хрен бы доехали.

Шереметев выходит из третьей машины — это внушительный, с виду неубиваемый внедорожник, однако с разбитой фарой и вмятиной на двери. Сам барон выглядит так, будто только что вышел со светского приёма — пиджак без единой складки, галстук завязан так, что не иначе его завязывали перед ростовым зеркалом, а не в машине, которая уворачивалась от тварей. Он поправляет манжеты, замечает меня:

— Артём, я так понимаю, мы опоздали на совещание?

— Ничуть, барон, — я склоняю голову в приветствии. — Вы как раз к началу. Мы только что обсуждали, кто из нас больше похож на беженца. Пока что вы лидируете с наименьшим количеством пыли. Как вы добрались? Тоже обстрел?

— Нет, — отвечает он, поправляя запонки. — Просто перепрыгнули через воронку. Машина приземлилась чуть хуже, чем я. Как видите, я в полном порядке, а она — не очень.