Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 5

Глава 3

Подхожу ближе. И снова привет. Мальчик, тот самый, что кидался камнем в окно. Он весь сжался, руки в карманах лёгкой куртки, которая явно не для такой погоды. И он не убегает. А нити, к слову, у него чистые.

— Это ты, — говорю я. — Ты же швырял в нас камнем.

Он молчит, сжимается ещё сильнее, но не отводит взгляд.

— Я из колонны, — говорит он наконец. — Я отбился. Там… было страшно. А вы не стреляли, когда я кинул. Я подумал… может, вы не враги.

Гром держит руку на автомате. Ствол не поднимает, но я знаю, что при любом релевантном поводе он выстрелит. Даже не замечу, когда успел прицелиться. Даже, если автомат не заряжен. Шутка.

— Ты замёрз, — говорю я. — Идём в дом. Там тепло и есть еда.

Он кивает, медленно встаёт. Я веду его в особняк, передаю Клавдии Петровне. Она сразу ставит чайник, усаживает мальчика на табуретку и накидывает ему на плечи плед.

— У тебя есть мама? — спрашивает Клавдия.

— Она там, — говорит он. — Она не вышла.

Я смотрю на его нити. Он не врёт.

— Я найду её, — говорю ему. — Если она жива, я её приведу.

Мальчик снова кивает.

Когда мы заканчиваем с заделыванием дыры, с крыши доносится крик наблюдателя. Я поднимаюсь наверх: в паре кварталов горит крупное здание — бывший торговый центр. Похоже, там идёт бой: доносятся автоматные очереди и крики.

Что ж. Если стреляют, значит, кто-то ещё держится. Может, гражданские. Может, остатки наших ополченцев. А может, просто люди, которые не сдались.

— Кто бы там ни был, — говорю я, — если мы не вмешаемся, их перебьют. А это значит, что силы Орлова укрепятся ещё на один квартал. Так и до нас доберутся, будем соседями.

— Мы не знаем, кто там, — говорит Гром.

— Значит, узнаем, — отвечаю я.

У ворот снова гости. Точнее, гость, один. Охрана окружает его, о чём-то разговаривают.

Мы спускаемся. Через калитку входит усталый человек, в потрёпанной куртке, с пачкой бумаг под мышкой, с рюкзаком, который висит на одном плече. Человек, который как будто вернулся домой после долгой командировки.

— Тень! — восклицает Гром, опуская автомат, который он уже успел навести. — Живой?

— Живой, — отвечает Тень, останавливаясь. — Еле ноги унёс. Но информация того стоила.

Его нити — серые, усталые — на глазах светлеют, он рад видеть нас и рад, что добрался.

Всё тот же старый добрый Тень — уставший, с мешками под глазами, но во взгляде всё тот же огонёк, который не гаснет даже после трёх недель войны. Он протягивает мне руку — рукопожатие крепкого бойца.

— Ты как? — спрашиваю я.

— В порядке, — говорит он, вытирая грязь с лица. — Нас там окружили. — и он указывает как раз в направлении торгового центра. — Там гражданские, укрываются, похоже, в здании школы. Орлов держит их как приманку. Я думаю, он хочет, чтобы мы пришли.

— Конечно. Все знают, что мы всегда приходим. И ты тоже знаешь, что мы придём, — усмехаюсь я. — Мы ведь на самом деле всегда приходим.

Он тоже усмехается, но улыбка быстро тускнеет.

— Там человек сорок. Старики, женщины, дети. Отбиваются от тварей. И твари перебьют их всех, это же очевидно. Так же, как очевидно для Орлова, что мы не сможем пройти мимо и клюнем.

— Мы клюнем, — говорю я. — Но он сам же об этом пожалеет.

Тень кивает, его нити становятся золотистыми. Я хлопаю его по плечу, он аж вздрагивает.

— Чай будешь? — спрашиваю я. — Клавдия Петровна заварила.

— Чай — это хорошо, — говорит он. — Но сначала — дело. Я принёс данные о позициях Орлова. Есть места, где… будет попроще пройти.

Что ж. Вот в фильмах, в кино, герои лезут в очевидную засаду, когда у них нет другого выбора. И, как правило, побеждают. А мы хоть и не в кино, и хоть я не знаю, чем это кончится, знаю одно: если мы не поедем, эти сорок человек умрут. А это всё, что мне нужно знать.

— Готовьте автобус, — говорю я. — Будем выезжать.

Выезжаем сразу. Беру Грома, Леонида для маскировки автобуса, потому что без него мы будем видны как ёлка на Новый год, и Скорбенко, потому что он единственный, кто может выжать из этого старого корыта больше, чем оно способно дать, а нам нужно сегодня нечто более вместительное, чем простой джип. Заехать, забрать гражданских, выехать. Никаких сложных схем.

Смотрю на карту в последний раз перед выездом. Красный кружок — квартал с гражданскими. Раньше в прошлой жизни я отмечал на картах места, куда хочу поехать в отпуск. Сейчас я отмечаю места, где меня могут убить. Далее отметки от Тени, который принёс информацию: синим отмечены пути отхода, чёрным — позиции врага. Вроде всё запомнил. Хоть и понимаю, что на месте всё может оказаться совсем не так.

Автобус «Ритуал» уже у ворот, готовый к выезду — всё тот же, видавший виды, с облупившейся краской, с надписью «Ритуал». Скорбенко хлопает по капоту и улыбается.

— Скорбенко, — говорю я, забираясь внутрь. — Ты так улыбаешься, будто у нас есть запасной автобус.

— Не нужен нам запасной автобус, — отвечает он с укором. — Это легенда. На ней ещё моя бабушка ездила на фронт в сорок первом.

Он явно перенял манеру княгини Мещерской. Она так же трепещет над каждой старой вещью в особняке — люстры, рояли, стулья, которые «помнят ещё Екатерину Великую». Разница только в том, что у неё про антикварные безделушки, а у него — про автобус с отваливающейся краской. Но интонация — та же.

— Твоя бабушка ездила на автобусе на фронт? — переспрашивает Гром, поддерживая шутку.

— У неё не было танка, — философски замечает Скорбенко. — Так что пристегнись. И без лишних комментариев. Я водитель, я знаю, что говорю.

Леонид садится на заднее сиденье, закрывает глаза, начинает маскировать нас. Гром разворачивает ту самую карту на коленях.

— Прямо, — говорит он. — Потом влево, потом опять прямо. Там чисто. Но может быть ненадолго, там движение. Справа скопление, объезжаем.

Город — не то, чтобы руины. Но удручает. Обгоревшие остовы машин, воронки, разбитые витрины магазинов, из которых уже давно всё вынесли. Где-то вдалеке стреляют. Скорбенко лавирует между завалами так, что я чувствую себя на американских горках. Он объезжает обломки, пролетает над выбоинами, вжимается в повороты, я вцепляюсь в поручень, чтобы самому не вылететь в окно.

— Скорбенко, — говорю я, когда мы подпрыгиваем на очередной кочке, и моя голова ударяется о потолок. — Ты водитель или каскадёр?

— И то, и другое, — отвечает он, не отвлекаясь от дороги. — Разница только в зарплате. И в том, что каскадёры хотя бы знают, когда у них будет дубль. А я не знаю, будет ли у меня дубль. Так что я стараюсь, чтобы этот был последним.

— Отличное вдохновение для пассажиров, — бормочу я, потирая ушибленную голову.

Проезжаем мимо разбитого грузовика с надписью «Молочные продукты». Из кабины торчит чья-то нога в резиновом сапоге — она застряла в разбитом стекле, как будто водитель пытался вылезти, но не успел. «Молочные продукты». Видимо, сегодня без молока.

Автобус резко клюёт носом, и я едва не врезаюсь головой в сиденье передо мной. Переднее колесо провалилось в воронку. Мотор ревёт, но колёса только взрывают замёрзшую грязь, прокручиваясь впустую.

Скорбенко выдаёт такую тираду, что Гром, который слышал многое, одобрительно поднимает бровь. Водитель вылезает, смотрит под колесо, качает головой. Гром выскакивает за ним, чтобы помочь, обходит воронку и закатывает глаза, но не из-за впечатлений от нашего положения, а просто потому, что Скорбенко всё ещё ругается, перебирая все известные ему ругательства и парочку неизвестных, которые он, видимо, только что изобрёл, хоть и теперь уже тише, не на публику, больше для себя. Если бы у нас был диктофон, мы могли бы записать сборник «Лучшее от Скорбенко». И война бы поскорее закончилась, потому что враги бы просто легли и слушали.

Потом Гром смотрит в сторону и замирает, но на сей раз не из-за ругани Скорбенко. Лицо у него становится абсолютно каменным, не хуже, чем у крага. Нет, даже у крага, пожалуй, физиономия живее будет.