Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 36

— В чём дело? — спрашиваю я.

Леонид указывает пальцем в серое небо. Там снова бесшумно проплывают два угловатых силуэта — вражеские дроны. Они пролетают ровно над нами, делают петлю, снижаются.

— Они нас не видят, — шепчет Леонид, и по его лбу течет пот, несмотря на минус двадцать. — Но они… что-то чуют, Артём. Они не улетают. Они кружат и «вынюхивают» воздух. Как будто знают, что мы где-то здесь, но не могут ткнуть пальцем.

— Значит, их технологии это позволяют, — хмурится Глеб. — Изменение плотности воздуха от магии Кати, следы на снегу… Если мы будем стоять на открытом месте, они нас рано или поздно накроют.

— Ищем укрытие, — принимаю я решение. — Скоро, тем более, стемнеет.

К счастью, удача нам улыбается. Через полкилометра марша спецназовец головного дозора натыкается на естественную пещеру. Вход узкий, серьёзно занесенный снегом, но внутри оказывается вполне сухой и глубокий грот, уходящий в толщу скалы на десяток метров.

Мы втягиваемся внутрь, закладываем вход камнями и лапником, оставляя лишь щель для вентиляции.

— Все, привал, — объявляет Гром, тяжело оседая на камни.

Мы разводим небольшой костёр из сухого горючего. Огонь дает скудное тепло, но в замкнутом пространстве грота этого достаточно, чтобы пальцы наконец начали что-то чувствовать.

Я достаю сухпайки, начинаю раздавать их команде. Тут и галеты, и тушенка, и консервированная каша и маленькие плитки шоколода.

— О, элитный ресторан «У Артёма», — хмыкает Глеб, принимая банку каши. — Пять звезд Мишлен. Каша с говядиной, холодная, с корочкой льда. Моё любимое.

— Не гунди, — улыбается Ирина, разламывая галету. — В Москве сейчас это не у всех есть. Там либо беги от танков, либо сиди в подвале без света.

Она подсаживается ближе ко входу, где сквозь щель виден кусочек ночного неба. Туман к вечеру окончательно развеяло, и над горами высыпали миллиарды ярких, холодных звёзд.

— Смотри, Артём, — тихо говорит Ирина, указывая вверх. — Они абсолютно такие же, как над Москвой. Те же созвездия, тот же свет.

Я сажусь рядом с ней, прислоняюсь плечом к холодному граниту, делаю глоток горячего чая из армейской кружки.

— Они такие же, Ирина, — соглашаюсь я. — Но отсюда они ближе. И, кстати, им абсолютно так же плевать на всю нашу войну, Орлова, четвёртую расу и императоров.

— Это успокаивает, — шепчет она, укладывая голову мне на плечо. Её дыхание теплой волной касается моей шеи. — Знаешь… иногда мне кажется, что мы идем в никуда. И что ничего не изменится, даже после этого «Полюса». А, может, вообще нет никакого «Полюса».

— «Полюс» существует, — отрезаю я. — Петров проверял координаты трижды. Там есть база. А значит, есть шансы дать Орлову по зубам так, чтобы он больше не встал.

Мы молчим некоторое время. В пещере тихо пощёлкивает горючее. Остальные уже устраиваются на ночлег, завернувшись в термоспальники.

Ирина поворачивается ко мне, смотрит мне прямо в глаза. В темноте ее глаза кажутся почти черными.

— Артём… — негромко спрашивает она. — Можно личный вопрос?

— Задавай.

— Ты когда-нибудь боишься? Ну вот правда. Просто как человек. Тебе бывает страшно?

— Каждый раз, когда вижу, как Петров пытается сэкономить на снаряжении, — честно признаюсь я. — А если серьезно… Конечно бывает. Дуракам только не страшно. Просто если я начну трястись, Гром начнет оглядываться, а ты решишь, что нам всем конец. Командиру паниковать по штату не положено.

Ирина тихо хмыкает, трёт зябнущие ладони, а после и вовсе запихивает их мне под руку.

— А я думала, ты вообще ничего не чувствуешь.

— Я чувствую, что у меня затекла спина и хочется нормального горячего кофе, а не этой горелой воды. Ложись спать, Ир. Завтра топать придётся долго.

Сам смотрю на огонек костра, воспоминания прошлой жизни магом Арателем на секунду всплывают в голове — смерть мира, гибель Совета, перерождение в теле бедного курьера, погони, кровь, предательства… С таким послужным списком, наверное, даже трус разучился бы бояться.

Ирина вздыхает. Она сворачивается калачиком рядом, укрываясь курткой, и уже через пять минут её дыхание становится ровным и глубоким.

Я остаюсь сидеть у костра один, дежуря в первую смену.

Проходит час. Затем второй. Ночь в горах ощущается как вечность.

Свет снаружи проявляется быстрыми, грязновато-розовыми полосами. Костёр давно прогорел, оставшиеся угли чуть пощёлкивают, испуская тонкую струйку сизого дыма. Спина затекла так, будто по ней ночью проехался гусеничный трактор. Медленно разгибаюсь, коленные суставы отзываются хрустом.

Пора.

Ирина просыпается от первого же моего шага. Открывает веки, потягивается, встаёт. Гром уже на ногах — сидит на корточках, возится в вещах. Катя, закутанная в две куртки, выглядит получше вчерашнего, нахлебалась она, конечно, с нами. Глеб копошится с флягой, дышит на неё, выглядит так, будто пытается отогреть замерзшую пробку.

Несколько минут на сборы, и мы снова в движении.

Подмороженный наст под ботинками хрустит, как сухая вафля. Горный воздух обжигает при каждом глубоком вдохе. Час пути под уклон по узкому карнизу отнимает больше сил, чем трёхкилометровый кросс — приходиться постоянно контролировать каждую точку опоры.

Слева под углом уходит вверх отвесная скальная стена. Справа — обрыв, уходящий в сизую дымку. А прямо по курсу, метрах в двухстах, проступает кусок цивилизации.

Пространство расширяется. У подножия утеса лежит приплюснутое двухэтажное здание из темного железобетона. Остекление первого этажа выбито, оконные проемы зияют черными провалами. Слева от входа из сугроба торчит гнутая секция сетчатого забора, справа — покосившаяся металлическая мачта со свернутым набок плафоном.

Подходим ближе. На стальной двери, приоткрытой на ширину ладони, синеет облупившаяся табличка. Вчитываюсь в буквы: «Объект 7. Вход воспрещён».

— То, что надо, — роняет Гром, упираясь ладонью в стальное полотно.

Дверь поддается, но туго, соскребает по бетону ледяную крошку.

Переступаем порог. В нос мгновенно бьёт густая, тяжелая смесь из сухой бумажной пыли и застоявшегося машинного масла.

— Пылища-то, мать её, — Гром тут же оглушительно чихает на весь коридор, звук эхом уносится в глубину.

— Не кричи, вояка, — Глеб морщится, проводя пальцем по покрытому серым налетом электрощитку. — Это казенное имущество. Наверное.

Пространство коридора просматривается на десять метров вперед. Слева — ряд закрытых дверей с табличками, справа — несколько стеллажей и завал из ящиков и коробок. В конце коридора — тусклое пятно света, вероятно, из проломленного потолка.

Гром приподнимает крышку ближайшего ящика. Внутри, в промасленной бумаге, ровными рядами лежат цинки с патронами. Рядом — еще ящик, доверху забитый армейской тушенкой с давным-давно истекшим сроком годности, но банки не вздутые.

— Еда и патроны — это приятно, — замечаю я, проходя к массивному дубовому столу, заваленному пачками пожелтевших бумаг. — Но нас интересует навигация.

В глубине помещения, за рядами металлических шкафов, раздается отчетливый сухой треск. Будто кто-то на что-то неудачно наступил.

Гром мгновенно вскидывает автомат, спецназовцы за его спиной веером расходятся по сектору. Ирина делает полшага ко мне, смыкает пальцы на моем локте. Её нити вспыхивают ровным оранжевым светом.

— В углу, за стеллажами, — шепчет она. — Трое. Живые. Очень сильный ментальный шум. Они напуганы.

Сосредотачиваюсь, включаю «Чтение». В темноте за шкафами вырисовываются три фигуры. От них тянутся тусклые, серо-желтые нити — боятся парни. Обычные, не подмененные парни.

— Выходите, — говорю громко, не меняя тона. — Не подходящее время для пряток.

Из-за стеллажа выходит человек. Лысый старик в грязном, некогда белом лабораторном халате. Руки задраны вверх, видно, как трясутся пальцы. За его спиной жмутся еще двое — молодой парень в очках с заклеенной дужкой и женщина средних лет, замотанная в пуховый платок.