Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 34

Стряхиваю остатки сна, разминаю затекшую шею. Под нами теперь простираются дикие, глухие предгорья. Бело-серый ковёр хвойника постепенно сменяется голыми скалами, где-то облепленными льдом, где-то накрытыми глубокими сугробами. Горизонт затянут мутным, молочно-белым киселем. Видимость в целом так себе.

— Командир, погляди, — окликает меня Гром и указывает в иллюминатор.

На заснеженном уступе скалы, метрах в двухстах из тумана проступает тёмный, изуродованный остов. Разбившийся пассажирский самолёт. Крыло оторвано, фюзеляж разломан пополам. Похоже, лежит здесь как минимум с прошлого года. Внезапный немой привет от тех, кому не повезло.

— Откуда тут гражданский рейс? — щурится Глеб, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — В этих районах отродясь трасс не было.

— Раньше много чего было, о чём в газетах не писали, — бурчит Гром.

Туман становится настолько густым, что кончики лопастей теряются в белой мути. Как по мне, вертолёт идёт буквально на ощупь.

Сверху выныривает тёмный силуэт — узнаю в нём сразу квадрокоптер. Дрон, проще говоря. Он снижается почти до нашего уровня, и продолжает лететь параллельно, подстраиваясь под скорость вертолёта.

Катя морщится, поднимает ладонь:

— Сейчас я его сдую.

Она приоткрывает дверь, высовывает наружу руку и делает резкий взмах, посылая наверх узкий воздушный сгусток. Перестаралась, вместо точечного удара по дрону её порыв втыкается в снежный пласт на скальном склоне и закручивает дикий, ревущий вихрь.

Снежный слой со склона разлетается в стороны, оголяя широкую прогалину прямо под нами.

От того, что мы там видим, в салоне становится очень тихо.

Живой ковёр. Сотни, реально сотни тварей четвёртой расы. Целое гнездо! Чёрные, многоногие шевелящиеся спины, костяные наросты, длинные тёмные нити агрессии, перемешанные, спутанные узлами.

— Наверх! — ору я пилоту через интерком. — Набирай высоту! Быстро!

Пилот не спрашивает зачем. Вертолёт задирает нос и начинает карабкаться выше, в горы, уходя от кишащего тварями дна.

Чем выше мы поднимаемся, тем сильнее становится ветер. Горная турбулентность швыряет многотонную тушу вертолёта из стороны в сторону, как бумажный кораблик. Салон трещит. Металлические панели обшивки ходят ходуном.

Внезапно слева раздаётся оглушительный хруст и скрежет металла о камень. Вертолёт накреняется, правая плоскость задевает каменный пик, невидимый в облаке. Удар, за бортом что-то взрывается снопом искр, машину начинает трясти.

— Повреждение несущего винта! — орёт второй пилот. — Критично! Падаем!

— Держитесь! — рычит первый.

Мы снижаемся с пугающей скоростью. Внизу мелькает ровная белая площадка горного плато. Снова сильный удар. Вертолёт подпрыгивает, ломает шасси, брюхом пропахивает сугроб, поднимая тучу снега, и наконец замирает с диким наклоном на левый борт.

Второй борт, судя по гулу, приземляется рядом, не как мы, штатным способом.

Быстро отстёгиваю ремень и поднимаюсь на ноги.

— Все целы?

Народ подаёт голоса. Целы. По виду — максимум ушибы, ссадины, у Глеба нос разбит. Мешки с снаряжением целы.

Глеб, однако, не обращает внимания, будто не аристократ, а резидент бойцовского клуба. Отстёгивается, вываливается в проход, смотрит через открытую дверь на гнутую лопасть несущего винта.

— Эх, — произносит он с нервной ухмылкой. — Как в кино про авиакатастрофы.

Я выбираюсь наружу, сразу проваливаясь по колено в хрустящий снег. Ледяной ветер бьёт в лицо с такой силой, что перехватывает дыхание. За бортом градусов двадцать мороза, а с учётом ветра — все тридцать.

— Кино заканчивается, Глеб, — констатирую я, отряхивая куртку. — Начинается реальность.

Прохожу к носу машины. Пилоты уже выбрались из кабины, один из них уныло тыкает ломиком изуродованный винт.

— Ну что там? — спрашивает Гром, вылезая вслед за мной с тяжелым баулом.

— Лопасть в щепу, — качает головой пилот. — Втулку повело. Ремонт в полевых условиях невозможен. Даже если бы у нас были запчасти. Мы прилетели, командир.

Пилот второй машины подходит к нам, докладывает:

— Редуктор. Полёт окончен.

Я оглядываюсь. Вокруг — одни суровые белые пики, окружившие наше плато.

— Красиво, — вздыхает во мне мой личный эстет Аратель, то есть, по сути я сам же. — Если бы не война и не то, что мы тут все замёрзнем, я бы сказал, что это отличное место для туристического похода.

— У нас есть палатки? — спрашивает Леонид.

— У нас есть вертолёты, которые не летают, — отвечаю я. — Это почти то же самое.

Ветер воет в разломах, туман начинает понемногу рассеиваться, открывая мрачные, ледяные кручи. До точки, где на карте обозначен «Полюс», остаются километры по прямой через всю эту красоту. Но прямой дороги в горах не бывает.

— Понял, — киваю пилоту. — Значит, дальше ногами.

— А мы? — спрашивает один из пилотов, указывая на себя и остальных членов экипажа.

— Вы остаетесь с машинами, — решаю я. — У вас есть аварийный рацион, спальники и бортовая радиостанция. Замаскируйте вертолет тентами, укройтесь в кабине. Если полезут твари — жгите шашку и валите куда сможете. Рисковать вами на марше смысла нет, там будет ещё хуже.

Начинается суета подготовки. Спецназовцы быстро перераспределяют цинки с патронами по рюкзакам. Гром затягивает лямки на моей штурмовой упаковке, проверяет крепления.

Ирина стоит чуть в стороне, прислонившись спиной к боку вертолёта. По её бледным щекам гуляет румянец от мороза, она пристально смотрит на Глеба, который с чересчур бодрым видом перетягивает ремни на своем рюкзаке, насвистывая какую-то фальшивую мелодию.

Я подхожу к ней ближе, вполголоса спрашиваю:

— Что там?

Ирина вздрагивает, переводит взгляд на меня.

— Эхо, — шепчет она. — У Глеба мысли мечутся как сумасшедшие. Он боится этих гор, боится застрять в снегу и сдохнуть от холода. Но так пытается казаться храбрецом.

— Сказать ему, чтобы сбавил обороты?

— Не надо, — качает головой Ирина. — Пусть держится за свою браваду. Если я сейчас скажу, что слышу его страх, он вообще сломается. Лучше пусть думает, что никто ничего не замечает.

Я киваю. Психология — штука тонкая, особенно когда под ногами десятки метров пропасти.

Смотрю в бинокль. Вдалеке, над самой высокой, остроконечной вершиной, закрытой дымкой, кружит большая стая чёрных горных птиц. Именно под той вершиной, судя по карте, расположен вход в подземный комплекс «Полюс».

— Вон наш ориентир, — указываю рукой в сторону птичьего хоровода. — Шагаем туда.

Катя делает первый шаг по глубокому сугробу, не рассчитывает плотность наста, проваливается по пояс и валится носом в снег. Через секунду она переворачивается на спину, смотрит на серое небо и вдруг начинает звонко, искренне хохотать.

— Отличный старт! — смеется она, выплевывая снег. — Я оцениваю этот маршрут на десять из десяти!

Гром подходит, молча протягивает ей огромную клешню в тактической перчатке, легко выдёргивает её из сугроба, как репку из грядки.

— Ноги выше поднимай, магия. Это тебе не асфальт на Тверской.

— В колонну по одному, — командую я. — Спецназ в авангарде и арьергарде. Леонид — маскировку по необходимости. Гром, не отставай. Катя, не проваливайся в снег больше, чем нужно.

— А если я провалюсь? — спрашивает она.

— Тогда будем считать, что ты проверяешь глубину. И выставлять тебе оценки.

Мы выходим с плато и втягиваемся в узкое горное ущелье. Ветру здесь раздолье — свистит между каменными стенами, швыряя в лица колючую ледяную крошку. Идти тяжело. Сапоги скользят по скрытому под снегом гладкому льду.

Стены смыкаются, закрывая солнце. Становится совсем темно и неуютно.

— Не нравится мне это место, — тихо говорит Гром, идущий первым. Он держит автомат наготове, палец на спусковом крючке. — Слишком идеальное для…

Он не успевает закончить.

Сначала вспыхивают нити. Несколько десятков тёмно-красных, сгустившихся от жгучей ненасытной злобы канатов.