Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 33

Из храма выходит старший монах. То, что он старший, безошибочно угадывается по его виду — высокий, худой, с седой как лунь бородой и удивительно спокойными, светлыми глазами. На нем простой деревянный чёрный крест.

— Здравия вам, воины, — произносит он мягким, глубоким басом. — Я отец Сергий. Помог вам Господь дойти.

— И вам не болеть, батюшка, — отзываюсь я. — Беженцев примите? Нам их с собой таскать не с руки, у нас задачи специфические.

— Примем, всех примем, — кивает он, глядя на людей. — Места хватит, стены крепкие, хлеб есть. Выжить им в лесу было не суждено.

— Спасибо, отче, — киваю я. — Лес на самом деле нынче не для прогулок.

— А вы куда же дальше?

— За Урал, — отвечаю коротко. — Надо довести одно дело до логического конца, пока нас тут всех окончательно не передушили.

Старик смотрит на меня внимательно, будто видит не просто парня в мокрой куртке, а всю ту хрень, что я тащу за собой из одного мира в другой.

— Тяжёлый на тебе крест, — бросает он. — Подожди минутку.

Отец Сергий уходит в храм и через пару минут возвращается. В руках у него небольшая глиняная бутылочка и крупный ломоть тёмного ржаного хлеба, густо посыпанный крупной серой солью.

— Возьми это, — говорит он, протягивая хлеб и воду. — Освящённая вода. И хлеб-соль. В дороге пригодится. Силы восстановите.

Отказываться неудобно. Беру хлеб. Он ещё тёплый, тяжёлый. Пахнет так, что у меня в желудке тут же происходит голодный бунт.

— Спасибо, батюшка.

Разламываю кусок пополам. Вторую половину протягиваю подошедшему Грому.

— На, ешь. А то опять скажешь, что командир всё в одно жало умял.

Гром хмыкает, берет хлеб, отправляет половина куска в рот, жует медленно, с удовольствием.

— Нормальный хлеб, — резюмирует он. — Не то что наши сухпаи со вкусом картона.

Беженцев распределяют по кельям, монахи уносят ящик с консервами. Замечаю Глеба, он стоит чуть в стороне и молча рассматривает каменную кладку.

Подхожу к нему.

— Ищешь тайный ход?

Глеб не поворачивает головы. Указывает пальцем на один из нижних блоков — массивный гранитный валун, вделанный в основание стены.

На сером камне отчётливо выцарапана дата: «1917». И чуть ниже — неровный крестик.

— Сто лет прошло, — тихо произносит Глеб. — А люди всё так же бегут за эти стены, надеясь, что камень их спасёт. Меняются флаги, меняется магия, а сценарий один и тот же.

— Глеб, — говорю я, — ты сейчас говоришь как мой старый профессор по философии. Тот тоже любил говорить о вечных истинах, пока мы сидели и мёрзли в аудитории.

— И что ты ему отвечал?

— Я говорил: «Профессор, если вы не дадите нам чай, мы все умрём от холода». И он давал чай. Так что давай не будем философствовать, а просто пойдём дальше. А если по сути, то камень тут хороший и цемент без экономии. Петрову бы показать, а то он вечно на строительных материалах выгадывает. Ну а нам пора двигать обратно.

Прощание выходит коротким. Беженцы машут нам, мать того мальчишки что-то тихо шепчет вслед — по ее виду и движению губ — молитву. Отец Сергий крестит нас у ворот.

Створки закрываются, засов снова встаёт на место с тяжелым металлическим лязгом.

Обратный путь через лес до просеки пролетает вдвое быстрее. Ещё бы, мы теперь без испуганных беженцев и раненых. Леонид снова включает маскировку, на всякий случай — пространство вокруг слегка плывёт, глуша наш шум и скрадывая силуэты.

Спецназовцы идут замыкающими, регулярно посматривая на экраны тепловизоров. Твари, видимо, решили, что с нас хватит — лес молчит, только ветки трещат под сапогами.

Через двадцать минут впереди вырисовываются туши наших двух вертолётов.

Распределяемся прежними составами. Я, Гром, Глеб, Катя в первом, Леонид, Ирина и спецназ во втором.

Двигатели свистят, набирая обороты. Корпус вертолёта начинает вибрировать мелкой дрожью. Машина плавно отделяется от земли, зависает на секунду над просекой и резко заваливает нос, набирая высоту. В иллюминаторе лес быстро превращаются в бело-серый ковёр, прорезанный серой ниткой грунтовки.

Я откидываю голову на подголовник. Ещё один этап закрыт. Можно выдохнуть, хоть и знаю, что это, как правило, ненадолго.

И тут в наушниках гарнитуры раздаётся резкий, тошнотворный треск. По салону начинает бить частый, панический зуммер.

— Командир! — орёт пилот. — Захват цели! По нам работают с земли! Ракета уже в воздухе, время подлёта — три секунды!

Глава 17

Зуммер орёт так, что дай боже. Нормальный такой, панический ультразвук, от которого в затылке начинает что-то пульсировать.

— Захват цели! По нам работают с земли! Ракета в воздухе, три секунды! — орёт в гарнитуре пилот.

Я смотрю в окно. Из серых низин, прорезая туман, вверх несётся дымный шлейф. Инверсионный след ракеты. Прямая линия, нацеленная прямо нам в брюхо.

Пилот заваливает вертолёт на левый борт. Ремень впивается мне в грудь, выбивая воздух. В иллюминаторе под диким углом проносится заснеженная верхушка ели — ещё метр, и мы бы сбрили её брюхом.

Катя реагирует первой. Выбрасывает руку в сторону иллюминатора. В воздухе снаружи закручивается плотный, спрессованный вихрь.

Ракета проходит буквально в пяти метрах под левым боксом. Поток воздуха от Катиного шквала сбивает её наводку. Снаряд уходит в сторону и с грохотом врезается в лесной массив.

Взрывная волна бьёт по вертолёту, машину швыряет вбок. Глеб на соседнем сиденье теряет равновесие, незакрепленные вещи в хвосте перелетают в противоположный конец, только головы пригибаем.

— Держу! — орёт пилот.

Молодец, конечно, что держит, но снаружи вспыхивают новые объекты — белые шары тепловых ракет. Обычная армейская дрянь с тепловой головкой, дешёвая и сердитая. Ладно, хватит сидеть. Хватаю эфир, леплю из него плотную, упругую сферу вокруг вертолёта. Я, кстати, даже не знаю, выдержит ли она эту историю.

Раскат такой, что в ушах возникает как будто вакуум.

Новая волна бьёт по хвосту. Вертолёт подбрасывает вверх, закручивает по оси, двигатель выдаёт металлический кашель, летят искры. В салоне пахнет горелой изоляцией и перегретым маслом. Пилот с матами снова выравнивает машину.

— Все живы? — Гром удерживает автомат одной рукой, второй вцепившись в силовую стойку.

— Щеку прикусила, — огрызается Катя, вытирая губу. Гром усмехается.

Упрямо летим дальше. Спустя ещё пару часов лёта присаживаемся на дозаправку. Кузнецову, однако, респект, всё продумал. С виду это просто широкая поляна в лесу, но когда приземляемся и спрыгиваем с командой на хрустящий наст, под маскировочной сеткой у подножия каменного останца отрываем шесть двухсотлитровых бочек керосина и старый ручной насос.

Гром сдёргивает промасленную рогожу и смотрит на всё это дело так, будто тут не керосин, а ящик с золотом.

— Командир, ты уверен, что он не забыл оставить нам инструкцию? — спрашивает он, принюхиваясь.

— Инструкция простая, — говорю я. — Не курить, не чихать, не подходить с зажигалкой. Всё остальное — как обычно.

Пилот сбивает ледяную корку с крышки бочки.

— Левый движок масло поджирает, как не в себя, — бурчит он, стягивая шланг. — Кашляет, сволочь, но пока крутит.

— Главное, чтобы до перевала не сдох, — оглядываюсь по сторонам.

Пятнадцать минут — и мы снова взлетаем, даже ни разу ни в кого не выстрелив. Двигатель на свежей порции горючего чихает, гудит, но подхватывает. Правда, радость эта, как водится, вряд ли будет надолго.

Я и представить не мог, что засну под гул винта. Однако, именно так и случилось. Засыпаю, прямо под монотонный, мать его, гул вертолётного винта, который неожиданно срабатывает получше любого снотворного. Мой организм, измотанный постоянными «Сферами» и «Разрывами», скатывается в наглый саботаж, и глаза закрываются сами собой. Причём, отключаюсь намертво.

Потому что, когда просыпаюсь, на часах — плюс три часа к жизни. Оказывается, за это время мы успели покрыть ещё несколько сотен километров и незаметно для меня провернуть ещё одну дозаправку на промежуточной точке. Спецназ всё сделал сам, пока я изображал труп в куртке, за что им отдельное человеческое спасибо.