Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 31

Народ взрывается визгом.

Катя реагирует быстрее всех. Сухой, тихий щелчок ее пистолета с глушителем — и тварь прямо в полете дергается, теряет ход и шлепается на бетон прямо к ногам визжащей тетки.

Тетка ещё сильнее заходится в ультразвуке.

— Не орите, он мертв! — грозно перебивает ее Катя, аккуратно отпихивая носком сапога дымящуюся тушку. — Поднимайтесь! Быстро!

С Громом обходим все помещение, в дальнем углу, под слоем вековой пыли, лежит зеленый деревянный ящик. Гром срывает замок монтировкой и лыбится, довольный, как ребенок в магазине игрушек:

— Цинки с «семеркой»! Похоже, местная самооборона запасалась. Забираем!

В этот момент один из беженцев — мужик в разорванной пуховке — всматривается в лицо Глеба. Его глаза наливаются дурной кровью, он указывает пальцем в бывшего орловца:

— Это он! Я помню этого ублюдка! Он из банды Орлова! Они у нас всю крупу в прошлом месяце выгребли!

По подвалу проходит волна ропота. Мужики сжимают самодельные дубины с гвоздями, женщины прижимают детей. Глеб бледнеет, стискивает зубы. Он делает шаг назад, явно готовясь к худшему.

Я мгновенно влезаю между ними, упирая ладонь в грудь активисту:

— Мужик, тормозни. Если ты сейчас устроишь митинг, я оставлю тебя здесь за старшего. Глеб с нами. Все грехи он уже отработал, а если попытаешься свести счеты — я лично с тебя спрошу. Вопросы есть?

Мужик смотрит на мой хмурый вид и резко теряет пыл:

— Да я… я просто сказал…

— Вот и здорово, что сказал. А теперь закрыли рты и слушаем сюда, — громко объявляю я на весь подвал. — Вертолет на крыше. Но улететь вы не сможете — если мы вас засунем в салон, перегруз будет такой, что мы грохнемся в ближайший сугроб. В двух километрах отсюда есть монастырь с каменными стенами. Мы доведем вас туда пешком.

— Пешком⁈ — ахает женщина с младенцем на руках. Ребенок начинает тихо пищать. — Да там же эти… чудовища!

— Зато здесь у нас филиал ада, — отрезаю я и прижимаю пальцем гарнитуру к уху. — Лёня, на связи. Нам надо вытащить отсюда пару десятка гражданских. Накроешь нас сверху своей маскировкой, когда выскочим на улицу?

В динамике шипит помехами, потом пробивается голос Леонида из нависающего над зданием Ми-8:

— Сделаю… Но с воздуха удержать на такой ораве — та ещё радость. Предупреждаю: если кто-то начнёт дёргаться или орать — маскировка тут же поплывёт.

— Принял, — отвечаю я.

Строим беженцев в плотную кучу. Раненых и детей — в самый центр, сами с Катей и Глебом встаем по периметру. Довожу до каждого: держать строй, орать запрещено, смотреть в конце концов под ноги.

Выходим через служебный ход на заснеженный задний двор профилактория.

Над головой, метрах в сорока, заходит на вираж второй вертолет, отвлекая основную массу эфирных тварей на фасад.

Воздух вокруг нас мгновенно густеет, преломляясь дрожащим маревом. Свет закручивается, скрывая группу от чужих глаз.

И вовремя. Из-за угла трансформаторной будки выкатывается туша здоровой твари. Чудовище нас не видит из-за магии Леонида, но судорожно водит носом — что-то всё-таки чует. Тварь ковыляет прямо к нашей замершей группе и останавливается в полуметре от женщины с младенцем.

Женщина зажимает себе рот обеими руками.

Ну уж нет, без драмы.

На сей раз попробуем без «Разрывов». Попробуем нечто новое. Забрасываю микроскопическую точку «Сферы» прямо в тварь — просто на то место в пространстве, где она остановилась. И резко разворачиваю эту точку в плотную объёмную сферу.

Раздаётся этакий сочный шмяк, похожий на лопнувший под колесом самосвала перезревший арбуз. Чудовище даже пикнуть не успевает: его мгновенно разносит изнутри на сотни больших и малых ошметков.

Дрожащий контур маскировки Леонида вздрагивает, но выдерживает встряску, а вот что касается самой твари… Серые склизкие куски с чавканьем облепляют стены, пара крупных фрагментов бывших потрохов приземляется какому-то мужику аккуратно на шапку. Тот так и застывает, вытаращив глаза. На плечо женщины с младенцем тоже шлепается склизкий нарост. Она жмурится, отчаянно впившись зубами в собственную губу, чтобы не взвизгнуть.

Зато эффективно: быстро и без… драмы. И практически бесшумно, хоть и с побочным эффектом в виде загрязнения.

— Экипаж, говорит Артём, — передаю я в рацию, ведя колонну под защиту высоких сосен. — Мы забрали людей, уходим пешком к монастырю. Садитесь, не тратьте топливо. И ждите моего сигнала.

— Принято, командир. Удачи вам там, — отзывается пилот.

Мы заходим в заснеженный сосновый лес. Два километра по снегу с детьми, ранеными и непредсказуемыми тварями в кустах. Если бы я знал заранее, что у нас будут подобные пешие переход, я бы взял с собой лыжи. Или сноуборд. В любом случае, скучно точно не будет.

Глава 16

Два километра по снежному лесу — это совсем не то же самое, что два километра по асфальту в Парке Горького. Особенно когда за тобой плетется орда из двух с небольшим десятков беженцев, половина из которых — женщины с плачущими детьми, а вторая половина — раненые, которые еле волочат ноги.

Снег под ногами хрустит так, будто мы шагаем по битому стеклу. Градусов пятнадцать мороза, не меньше. Пар изо рта валит клубами, воротник куртки покрылся колючим инеем. А сам-то снег по виду белый, пушистый, как на открытках. Только на открытках обычно нет того, что есть у нас тут — бешеные твари, стрелки под каждым кустом.

Оглядываюсь ещё раз на нашу исходную позицию. Слева — просека, где ожидают два наших вертолёта. Справа — густая еловая чаща с глубокой тракторной колеёй. Ну а впереди — два километра поваленных стволов и колючего кустарника, за которыми стоят стены монастыря.

Итак, цель на ближайший час — довести эту шумную колонну до ворот и не потерять ни одного человека по дороге.

— Идём быстро, под ноги смотрим, рот на замке. Кто отстанет — станет ужином для местного зоопарка! — громко напоминаю я беженцам.

И тут же один из мужиков оглядывается с таким видом, будто понял и принял мои слова совершенно дословно, что существует действительно только два варианта: либо он отстаёт, либо он ужин. Я добавляю в голос:

— Шучу. Никто никого не съест. Но если кто-то закричит, я лично заклею ему рот скотчем. У меня есть скотч.

Он поворачивается обратно и, кажется, начинает идти быстрее.

Общий гул множества голосов тоже смолкает, так, что становится слышно, как дятел стучит по мороженой древесине. И как скулит маленький мальчик в красной болоньевой куртке, которого тащит за руку мать.

Рядом шагает Леонид. Вид у него такой, будто его час крутили в центрифуге: бледный, под глазами синяки, куртка на распашку. Он подтягивает штаны и, замечая мой взгляд, делает глубокий вдох.

— Я в норме, — бросает он, опережая мой вопрос. — Не надо на меня так смотреть, Серпов. На маскировку колонны сил хватит. Главное — чтобы никто из них не закричал.

— Взяли! На три-четыре, поперли! — рычит старший спецназовец.

Трое парней в зимнем цифровом камуфляже с матом перехватываются за ручки тяжеленного деревянного ящика с консервами. Весу в нем килограммов под семьдесят. Монахам пригодится, да и беженцев кормить чем-то надо.

— Справитесь? — спрашиваю я одного из них.

— Терпимо, — отвечает он, вытирая пот рукавом. — Но если бы вы знали, что в этом ящике, вы бы сами его понесли.

— И что там?

— Тушёнка. Свиная. С жиром.

— Теперь я понимаю, почему вы его не бросаете.

— Ну и дубак! — догоняет меня Гром. У него щетина на подбородке обросла ледяными сосульками, уши красные, нос синий. — Серпов, ты в следующий раз маршрут эвакуации через Таиланд планируй. Или хоть через солярий.

— Обязательно, — говорю. — Куплю тебе билет. А пока шагай, а то уши отвалятся, подбирать не стану. А ещё ты сейчас похож на Деда Мороза, который забыл, где его подарки. Или просто на местного жителя, который решил, что ему не нужна шапка.

— Я не забыл подарки, — огрызается он. — Мы ящик несём. А остальное в вертолёте, и оно ещё пригодится нам самим. А насчёт Таиланда, уж сделай одолжение.