Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 25

Трогаю пальцем пепел в стоящей рядом чугунной буржуйке. Холодный, сбился в комки от сырости.

— Его здесь нет давно, — констатирую я, освещая угол. — Не менее недели. Если он вообще тут был.

Глеб, высунувшись из машины под строгим взглядом Леонида, нервно кашляет.

— У него был запасной адрес. Ковалёв паталогически мнителен. Я ведь говорил, что у него три точки, и это минимум. Нам нужен подвал, бомбоубежище на Бакунинской. Бывший бункер гражданской обороны. Если Ковалёв где-то и зарылся, то только там.

— Едем, — бросаю я. — Но если и там окажется пустая нора, Глеб, мы продолжим разговор по-другому.

Машину бросаем за два квартала до этого самого двора на Бакунинской. Двигатель на узких улицах гудит слишком сочно, а район этот, на нашу голову, плотненько заняли орловские патрули. Ходят, прочёсывают методично, сеткой.

Идём пешком, тихо и незаметно. Впереди скользит Леонид. Воздух вокруг нас едва заметно дрожит, маскировка держится. Глеб хромает сзади, его трость при каждом шаге глухо стучит по обледенелой тротуарной плитке.

— Потише копытом, Глеб, — не поворачивая головы, роняет Гром. — Зря что ли машину оставили? Нас из-за твоего набалдашника за версту слышно.

— Я пытаюсь, — процеживает Глеб. Губы у него посинели от холода.

Входим во двор нужной пятиэтажки с выбитыми окнами. Вход в бомбоубежище — в центре двора. Бетонная конструкция выглядит древнее всех этих домов, тяжёлая стальная дверь, однако, сравнительно свежая.

Гром поднимает приклад, собираясь врезать по двери, но я перехватываю его руку. Приникаю ухом к металлу. Изнутри доносится сухой, прерывистый кашель.

Стучу рукоятью пистолета.

— Ковалёв! — говорю в замочную скважину. — Это Артём. Нужно поговорить. С нами Глеб.

За дверью мгновенно лязгает металл. Тяжёлый засов с грохотом встаёт в паз.

— Проваливайте! — сорванный, близкий к истерике голос звучит глухо, но отчётливо. — Орлов, сука! Ты меня один раз сдал, ты и сейчас хвост привёл! Я с тобой говорить не буду! Полезете — я брошу факел! Тут все бумаги керосином облиты! Всё сгорит!

Через щель вентиляционной отдушины мгновенно шибает резким, въедливым запахом бензина и растворителя. Не блефует. У него там реальная кремационная камера для документов готова.

— Глеб, шаг назад, — поворачиваюсь я. — Не отсвечивай.

Глеб хочет что-то сказать, но встречает взгляд Грома и молча отступает.

— Ковалёв, — я упираюсь лбом в холодное железо. — Глеб под моим конвоем. Я один у двери. Открывай. Нам нужно погасить Полюс, Ковалёв. Без твоих супер-бумаг мы все сдохнем через месяц. Если ты всё сожжёшь, ты мертвец. И мы мертвецы. Сам это понимаешь.

За дверью — тяжелое, прерывистое дыхание. В замочной скважине скрежещет ключ. Дверь отходит на пару сантиметров, и в щель тут же вываливается мутный старого «Макарова». За ним — налитый кровью глаз, запавшая щека и трясущийся подбородок.

— Документы… — хрипит Ковалёв. Волна керосинового перегара из подвала выбивает слезу. — Все вам нужны эти бумаги. Крутитесь тут… А мне плевать на вашу войну! Плевать на ваш Полюс! Мне плевать на империю! Сначала Глеб прилетал с полномочиями, потом люди Сергея рыли землю… А теперь ты! Откуда я знаю, что вы не от него⁈ Орлов — его родной брат! Вы сговорились, пришли меня кончить и сгрести архивы!

Мужик на грани нервного срыва. Палец на спусковом крючке гуляет, ствол дрожит и стучит о железо двери.

— Ковалёв, включи мозги, — говорю я максимально спокойно. — Если бы я был человеком Сергея, за моей спиной стояла бы штурмовая группа с термитной шашкой. Мы бы не стучали. Твою дверь вынесли бы вместе с петлями, а ты сгорел бы вместе со своими бумагами еще пять минут назад.

— Врёшь! — кричит он, и голос его взлетает до фальцета. — Вы хитрые! Зубы заговариваете! Пошли вон! Я сейчас спичку чиркну!

— Чиркай, — резко говорю я. — Чиркай, Ковалёв. Спали документы, сгори или задохнись сам в этом керосине!

Глава 13

— Кому ты этим сделаешь хуже? — продолжаю я. — Мне? Сергею? Ты просто сдохнешь крысой в подвале, а твой архив выгорит. В чём твой план, инженер?

Он замирает. Мушка перестаёт стучать о железную дверь.

— А у меня нет плана… — отпускает он. — Мне плевать на всю эту хрень. Плевать на Полюс. Вы тут за власть глотки режете, а у меня жена и мальчишки в Перово заблокированы!

Он вцепляется свободной сухой рукой в мою куртку через щель. Пальцы у него цепкие, как птичьи лапы. Чувствуется это так, будто у него сейчас внутри несколько раз всё перевернулось — от страха до надежды и обратно. У меня такое же чувство, когда я вспоминаю, что забыл зарядить телефон. Только речь теперь не пропущенном звонке, а о жизнь его семьи. И о моей тоже. И о жизнях всех, кто у меня за спиной.

— В Перово третий день артиллерия херачит! Квартал в полукольце, их дом в любой момент раскатают в труху! А я сижу тут с канистрами, потому что если выйду — меня ваши или орловские сразу завалят!

Я фиксирую его взгляд. Мужик на самом краю, его нервная система превратилась в труху. Но он не врёт.

— Адрес какой? — спрашиваю сухо.

— Перово… Зелёный проспект, дом пятьдесят четыре, подвал второго подъезда, — лепечет он, ослабляя хватку. — А тебе-то что⁈

— Мне нужны твои документы. Но прямо сейчас я у тебя их не забираю. Запрись на все засовы, сиди здесь с пистолетом и держи факел над керосином. Мы едем в Перово. Добираемся до пятьдесят четвёртого дома, вытаскиваем твоих и привозим сюда, к этой двери.

Ковалёв судорожно сглатывает. Ствол пистолета чуть опускается.

— Ты… ты поедешь туда? В самый ад?

— Поеду. Потому что мне нужны документы, а тебе нужна семья. Это чистая сделка без соплей. Ты ничем не рискуешь: если я не вернусь или привезу орловцев — спалишь подвал. Но если я приведу твоих живыми — ты отдашь мне всё, что есть. Идёт?

Наступает тишина. Ковалёв вытирает рукавом нос.

— Её зовут Елена, — проговаривает он упавшим голосом. — Старший — Данька, младший — Мишка. Если… если они ещё живы… привези их. Я сам тебе всё отдам. Слышишь? Всё до последнего листа!

— Сиди тихо. Скоро будем, — отрезаю я и поворачиваюсь к Грому.

В Перово грохочет так, что барабанные перепонки вдавливает внутрь черепа. Где-то за парком лупят тяжёлые миномёты. Каждые тридцать секунд земля под подошвами ощутимо вдрагивает, посылая волну прямо в позвоночник. Воздух густой, серый от пыли и гари. Во рту моментально осаждается тошнотворный привкус сожжённой пластмассы.

Шоссе Энтузиастов перекрыто намертво. Поперёк проезжей части гармошкой сложились три троллейбуса, а сверху на них рухнула бетонная секция пешеходного эстакадного перехода. Нашу колымагу приходится снова бросать и дальше ногами, от стены к стене.

Леонид тащит маскировку, губы белые, но дышит пока ровно, воздух вокруг нас слегка рябит, словно над раскалённой капотом машины.

Номера домов на зелёном проспекте приходится угадывать по сохранившимся фрагментам табличек. Пятьдесят четвёртый сохранился хуже всех: правого крыла тупо нет, одна большая серая гора из обломков. Левое крыло перекошено, держится на соплях и честном слове строителей развитого социализма.

— Вход засыпан, — Гром сплёвывает под ноги чёрную слюну, указывая на заваленный кирпичом приямок подвала. — Боюсь, как бы не похоронило их уже там всех.

— Ищем лазы с дворового фасада, — говорю я, стряхивая с куртки известь.

Мы огибаем угол. С крыши противоположной девятиэтажки периодически стреляют, слава богу, не в нашу сторону. Однако, во избежание, мы ползём ползком по снежной грязи.

У второго подъезда находим полузасыпанное окошко цокольного этажа. Гром всаживает лом между прутьями ржавой решётки, наваливается всем весом. Металл визжит, с треском лопается сварка. Заглядываю внутрь, в ноздри шибает волной сырой плесени и прокисшей картошки.

— Гром, — говорю я, вглядываясь в темноту, — у тебя никогда не было ощущения, что война — это просто такая работа, которую ты не выбирал, а она тебя выбрала?