Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 15

— Артём, — говорит он, не поднимая головы. — Мои люди… Я не знал.

— Ты не мог знать, — говорю я. — Это не твоя работа.

— А чья?

— Моя, — отвечаю. — Поэтому я здесь.

Он смотрит на меня, кивает.

И в этот момент Ирина, стоящая у стены, поднимает голову. Её нити темнеют, взгляд становится отсутствующим.

— Артём, — говорит она тихо. — Один из них… не до конца сказал правду. Он о чём-то молчит. Присмотрись…

А Ирина не промах. Я по ходу пропустил пацана, хотя уже проверил всех. Но она чувствует то, чего не вижу я. Стало быть, хорошо, что она поехала с нами. Сидела бы в особняке — мы бы сейчас отсюда уехали, а этот подменённый остался бы здесь и, возможно, устроил бы что-то похуже, чем просто взрыв цистерны. Так что спасибо, Ирина. Может, когда война закончится, буду брать тебя на все выезды. Если, конечно, ты не устанешь от моих шуток.

Встаю, прохожу вдоль шеренги пилотов, перепроверяю нити. Второй раз. Девятый — чист, десятый — чист. Одиннадцатый — серый, но с едва заметным фиолетовым отливом, почти неразличимым. Класс. А я и не заметил. Стоит, опустив голову, а нити-то дрожат и перемешиваются, как будто фиолетовые пытаются спрятаться за остальными.

Подхожу к нему. Беру за плечо.

— Ты, — говорю.

Он поднимает глаза. Пытается отступить, Гром хватает его за руку, и тут, надо же — у Грома никак тоже проснулась своя магия — в его захвате пилот в момент рассыпается в чёрный песок. Сам. Никто в него не стрелял и нож не втыкал.

Ветров смотрит на это, закрывает лицо руками.

— Дочь, Ирина, дамы, простите за мой французский, — говорит он. — Но это звиздец. Я мог потерять всё.

— Ну что ты, совсем нет! — Катя пытается приободрить, но сама стоит максимально бледная, вот-вот в обморок свалится.

А что вы думали? Подменённые — это в нашем мире пока явление новое, в школе не преподают.

Когда выезжаем с аэродрома, Катя так и не выходит из ступора — сидит, закрывшись в своей задумчивости, даже отрешенности. Едем какое-то время молча, потом она говорит отстранённым голосом, будто вещает свои мысли вслух:

— А если подменят тебя, Артём? И никто не сможет это выяснить, потому что ты сам — единственный, кто видит нити? Что тогда?

Я открываю рот, чтобы ответить, но пока не знаю, что и сказать. Она права. Любой может стать следующим. И если меня всё-таки подменят — нас по большому счёту некому будет спасать. Но если в самом деле такая дичь приключится, я надеюсь, что мой двойник будет хотя бы таким же остроумным, как я. Иначе помирать все будут в унынии и скуке.

Да уж, спасибо, Катя. Теперь я буду спать ещё хуже.

Глава 8

Интересно, сколько раз можно просыпаться с одной и той же мыслью: «Если я не встану, никто не сделает это за меня»? Да ещё и чувствовать при этом, что кроме этой самой мысли мало что сможет поднять тебя с кровати.

Лежу с открытыми глазами, смотрю в потолок и думаю о том, что я, оказывается, уже и не помню, когда в последний раз просыпался без ощущения, будто кто-то наступил мне на грудь. Можно, конечно, такое списать смело на усталость. Но я бы списал это на войну. На то, как она неизбежно начинает прорастать внутрь, как сорняк, который поди ещё постарайся чтобы вырвать.

За окнами всё та же серая мгла, только запах гари особенно резок — явно где-то рядом что-то горело всю ночь, и весь этот дым сейчас в комнате. Что ж, бывает. Сейчас чего только ни бывает.

Гляжу в окно — на разбитом асфальте валяется сломанный велосипед. Да-да, помню-помню, катался я ещё как, в прошлой, правда, жизни. Падал, разбивал колени, как же иначе. Теперь колени не болят, но от вида этого велосипеда я на секунду ощущаю, как что-то внутри ещё помнит ту боль. Или я просто ищу повод не думать о настоящем.

На кухне Клавдия Петровна ставит передо мной чашку чая и тарелку с кашей, и это реально круто. Чай плюс тёплая каша отлично разгоняет сонливость.

— Ты сегодня рано, — говорит наш повар. — С другой стороны, это хорошо — ни на секунду не оставляешь нас без командира.

— Сегодня не спится, — отвечаю я. — Мысли… всякие.

— Оставь мысли на потом, — говорит она. — Сначала поешь. На пустой желудок и мысли плохие, и воевать нельзя. Я не хочу, чтобы ты свалился с голоду в самый разгар боя.

— Я не свалюсь, — говорю я. — Я слишком упрямый для этого.

— Это я знаю, — усмехается она. — Ты такой же упрямый, как мой покойный муж. Он тоже считал, что он бессмертный. Он ошибся.

Я поднимаю взгляд, но она уже отвернулась.

В кухню влетает Петров. Очки на носу, под глазами сочные свинцовые синяки.

— У нас чрезвычайное происшествие, — объявляет он. — Семёнов пятнадцать минут не выходит на связь. Он пошёл к каретному сараю. Сказал, проверить замок и забрать лопаты для чистки снега. До сих пор не вернулся. На мой окрик из окна не реагирует, рация шипит.

— Петров, я обожаю твои тревоги, — отправляю в рот ложку каши. — Они придают утру непередаваемый аромат катастрофы. От дома до сарая метров двадцать плюс-минус прямой видимости. Наших двенадцати соток едва хватает, чтобы развернуться трёхметровому забору. Где там можно пропасть? В текстуры провалился?

— Семёнов — не просто один из наших ополченцев, он ещё и бывший пограничник! — Петров поднимает указательный палец. — У него привычка: о любом своём шаге докладывать. Он мне даже сообщал, когда шёл в туалет: «Отхожу по малой нужде». А тут — пятнадцать минут тишины! И дверь сарая приоткрыта. Если он молчит пятнадцать минут на дистанции в двадцать шагов от кухни, значит, его либо убили, либо сожрали. Третьего не дано.

— Почему же сразу сожрали, — подаёт голос Клавдия Петровна, — Сам, небось, покушать не отказался бы? Не дрейфь и слёзы не лей, они у тебя скупые, Алексей, даже на суп не хватит. Сам бы уже сходил и принёс лопаты, пока завтрак не остыл.

В дверях появляется Гром. Рукава камуфляжа закатаны по локоть, на плече автомат, а на лбу блестит испарина — явно с утра уже успел отжаться сотенку-другую. Он подваливает к столу, берут с подноса сухарь и с хрустом перемалывает его зубами.

— Что за сбор генерального штаба? — хмыкает боец. — Семёнов опять в сарае уснул?

— Петров утверждает, что Семёнова поглотила бездна прямо здесь на участке, — встаю из-за стола. Хотя, если подумать, в этом мире сейчас даже разлом посреди двора не был бы полной неожиданностью. Но вряд ли Петрову так повезло — его паника это чаще всё ж таки ложная тревога. Хотя проверить всё равно стоит.

— Ну да, территория у нас грандиозная, Мещерская размахнулась — целых двенадцать соток дворянского величия, — хрустит сухарём Гром. — Вдруг он там кота спасает или замки мазутом смазывает.

— Как бы там ни было, пойдём, — машу рукой Грому. — Спасем бойца от петровской паники. Клавдия Петровна, спасибо за завтрак. Каша — моё почтение.

— Жесть какая-то, — Гром перехватывает автомат удобнее. — Тут даже от обстрела спрятаться негде, а они часовых теряют.

Выходим на задний двор. За забором слышны далёкие хлопки — стреляют.

Вся наша территория — как на ладони, виден весь внутренний двор: слева — ржавый остов сгоревшей беседки, прямо и чуть правее — теннисный корт, а за ним у самого забора каменный каретный сарай, не иначе прошлого или позапрошлого века.

Включаю «Чтение связей». От Грома тянется тёмно-синий жгут — привычная боевая собранность. Ещё чьи-то нити мелькают, Мещерской, например, которая сейчас, вероятно, смотрит в окно.

А вот у створок сарая…

Нитей Семёнова у сарая нет.

— Гром, тихо, — предупреждаю я. Тот молча кивает, ствол автомата держит на уровне груди.

Переступаю порог сарая, Гром остается снаружи. Даже не помню, заглядывал ли сюда ранее. Помещение сравнительно просторно, вмещает и стеллажи с ржавым инструментом, и кучу бруса у стены, и старый автомобильный прицеп. Но заставлено изрядно.

На земле, заменяющей здесь пол, уткнувшись лицом в опилки, лежит… вероятно, Семёнов. Я не слишком много общаюсь с ополченцами и не всех помню по лицам и именам, так что могу и ошибиться. Кем бы он ни был, у этого бедолаги затылок в красном, явно пробит чем-то тяжелым. Рация валяется у колеса прицепа. Он также без куртки и без штанов, что уже непорядок. Понятно, почему я не увидел нитей. Неживой этот товарищ.