Имперский Хранитель. Том 5 (СИ), стр. 14

— Война, — говорю я. — На войне всё становится странным. Ты проверяешь людей, чтобы убедиться, что они — это они. Но даже после этого ты сомневаешься.

— У нас есть право сомневаться, — говорит Ирина. — Мы должны сомневаться. Это единственный способ выжить.

— Я не хочу сомневаться в отце, — говорит Катя. — Я хочу, чтобы он был просто отцом.

— Он и есть отец, — говорю я. — Просто сейчас у него ещё и… вторая работа, которую он не выбирал.

Мы въезжаем на территорию аэродрома. Ворота открыты, охрана пропускает нас без вопросов. Сразу за въездом бетонированная площадка, на которой стоят три топливозаправщика с цистернами. Дальше, за ними, виднеется длинный ряд ангаров. У ближайшего застыли два штурмовика с опущенными консолями крыльев. Рядом с ними — пара боевых машин, не знаю их названий, не силён в авиационной технике. Чуть дальше, у открытых ворот другого ангара, виднеется хвостовая часть крупного транспортного самолета. Н-да, там у меня, где-то и когда-то, не было ни бетонных полос, ни запаха солярки, корабли летали на магии и пахли эфиром. Может, ещё увижу когда-нибудь.

Ветрова видно издалека по гипсу, стоит у входа в главный ангар, нервно переминается с ноги на ногу.

— Артём, — не здороваясь говорит он, когда мы выходим. — Я точно уверен, что кто-то из моих чужой. Я их всех знаю, вроде бы всё те же люди, но что-то не так. Кто-то слишком долго смотрит на приборы, кто-то отвечает с задержкой в полсекунды. Я понимаю, звучит как паранойя. Но я не первый день в этом дерьме, и меня просто так не торкнуть. А сейчас торкает.

— Привет, майор, — говорю я, выходя из машины. — Если торкнуло — значит, есть за что зацепиться. Для этого я и здесь.

Мы проходим в главный ангар, в запахи масла, бензина и металла. Слева два вертолёта, накрытые брезентом, только лопасти торчат. Справа — ряд лёгких дронов вдоль стены, их корпуса отсвечивают матовым металлом. Дальше, в глубине, верстак, заваленный инструментом, на стене над ним висят несколько промасленных комбинезонов. Лампы на потолке гудят так, будто тоже готовятся к вылету.

В центре Ветров собирает всех пилотов. Их двенадцать — все в лётной форме, и все, как один, напряжены. Переглядываются, нервно мнут пальцы. Один из пилотов, совсем молодой, начинает икать, громко, на всю ангар. Все смотрят на него, он краснеет, пытается зажать рот, но икота продолжается. Кто-то из пилотов фыркает, кто-то улыбается.

Гром кивает на икающего пилота:

— Ловкий ход. Отвлекает внимание, пока мы проверяем остальных. Если он сейчас закашляется, я решу, что это сигнал к атаке. Что делать?

— Ничего, — говорю я. — Просто икает. Не стреляй.

Я прохожу вдоль строя, смотрю нити, стараясь не пропустить ни одного. У одного из них — фиолетовый отлив, почти незаметный, но я-то вижу. Он перехватывает мой взгляд, тут же срывается с места и пытается нырнуть за дрон.

Применяю «Разрыв» на его связях, подменённый теряет контроль, Гром моментом вырубает его, и тот падает на пол. Через секунду он рассыпается в чёрный песок. Кто-то из пилотов сглатывает, это даже слышно. Нити присутствующих заметно темнеют — уже не просто нервничают, а судорожно проверяют друг друга мысленно, хотя понятия не имеют, как это делается.

Ветров смотрит на чёрный песок. Молчит пару секунд, и я его понимаю — если бы я не заметил его нити, он мог бы остаться здесь ещё на неделю. Или на месяц. И однажды ночью, когда все спали, он бы сделал то, зачем его сюда послали. Но он не успел ничего натворить, и больше не успеет, ведь теперь он просто чёрный песок. И слава богу.

Майор поворачивается ко мне.

— Две недели. Он был здесь две недели. Я пил с ним чай, он смеялся над моими шутками.

Катя подходит к отцу, встаёт рядом. Он коротко кивает ей, типа, всё в порядке. Она кивает в ответ и отходит.

Его нити, только что натянутые до предела, становятся чуть ровнее. Майор держится молодцом. По крайней мере для человека, который только что увидел, как его подчинённый рассыпается в песок, он даже слишком спокоен. Ему и нельзя разваливаться. Эти пилоты и его дочь смотрят на него.

— Кто ещё чувствует себя не в своей тарелке? — спрашиваю остальных. — Подходите, проверю. Без обид. Если вы чисты — я скажу вам об этом.

Молодой парень с красными глазами поднимает руку.

— Тот, кого ты только что… Я… я чувствовал, что он странный. Но я не знал, что он подменённый. Он не спал… он постоянно пил кофе.

— Ты молодец, — говорю я. — Хвалю за бдительность. А теперь давай-ка, я и тебя проверю.

Проверяю его нити — всё чисто.

— Свободен, можешь идти.

Он выдыхает с облегчением, отходит в сторону.

— Я тоже… я тоже чувствовал, — говорит другой пилот, мужчина в возрасте с сединой в висках. — Не стал говорить, подумал, меня сочтут параноиком.

— Ты не параноик, — говорю я. — Умеешь слушать себя — это хорошее качество. В нашей работе — так особенно полезно.

Снаружи доносится взрыв. Сильный, земля под ногами вздрагивает, звенит металл, будто что-то рушится. Бегу к выходу из ангара, в небо поднимается чёрный дым.

Меня догоняет Ветров, я останавливаю его рукой:

— Сиди здесь.

Он, конечно, не слушается — порывается бежать, пистолет в здоровой руке, гипс явно мешает, но он это же майор Ветров. Я перехватываю его за плечо, повторяю:

— Майор, я разберусь. Оставайся с пилотами.

Он стискивает челюсти, и, наконец, подчиняется.

Так и есть, дым валит от цистерн — одна из двух горит, пламя лижет железо, вторая ещё цела.

— Гром! — кричу, не оборачиваясь.

Гром вылетает из ангара, вскидывает автомат. Пламя тем временем перекидывается на соседнюю цистерну. Рядом бегут люди, кто-то тащит огнетушитель.

— В сторону! — кричу одному из бегущих, который с огнетушителем ломится прямо в дым. — Не лезь, там сейчас рванёт!

Он тормозит, смотрит в недоумении то на дым, то на меня. Дальше шок-контент. Из-за цистерны, из самого огня, вываливается фигура. Человек. Весь в огне. И бежит прямо на нас. Орёт так, что люди, я думал, не могут так орать.

Гром вскидывает автомат, но я бью ладонью по стволу, сбивая прицел.

— Не трать патроны. Он уже мёртв.

Сам ставлю «Сферу» — полупрозрачный купол встаёт между нами и горящей фигурой в тот самый момент, когда бегущий врезается в него. Глухой удар — он сползает по невидимой стене, оставляя тёмный след. Дёргается ещё пару секунд, пытается встать, но уже всё. Так и остаётся лежать горелым бесформенным нечто, которое ещё и изрядно воняет палёным.

— Твою мать, — выдыхает Гром, опуская автомат. — Это что, камикадзе?

— Если не человек Ветрова, то именно камикадзе, — выдыхаю я. Осматриваю тело, никаких опознавательных знаков нет. — Могу предположить, что фанатик. «Чистый». Или тот, кого они убедили стать чистым таким способом. Был я у них, на такое их там очень даже натаскивают.

— Ну ты дал, — Гром вытирает пот со лба. — Откуда тут взяться «Чистым». Императора нет, Белов сбежал. Кто им сейчас приказы раздаёт?

— А им не нужны приказы, — говорю я, глядя, как несколько человек тушат огнетушителями вторую цистерну, и пока у них, вроде, получается. — Если ты и правда веришь, что умираешь за правое дело, тебе не нужен начальник. Достаточно просто верить. Всегда найдутся те, кто готов сгореть за идею, даже если идея сдохла ещё до того, как они зажгли спичку.

Гром молчит, косится на тело, отворачивается.

Подходят двое, заворачивают останки в брезент и уносят в сторону. Долбаные фанатики. Орлов ли использует эту заразу, или сами продолжают вкинутую им в головы программу, нужно быть готовыми к тому, что следующий такой же выскочит не из-за цистерны, а из толпы наших же ополченцев. Или прямо из особняка Мещерской. И поди распознай его по нитям.

Идём обратно к ангару. Вижу, там уже никого, а те пилоты, с которыми мы имели честь общаться, стоят возле соседнего двухэтажного здания, от дверей которого нам машет рукой Ветров.

Пилоты заходят внутрь, мы идём за ними. Все собираются в небольшой комнате с парой столов, картами на стенах и гудящими лампами. Ветров уже тут, сидит за одним из столов, сжимает кружку обеими руками. Я сажусь напротив. Майор выглядит постаревшим лет на десять. Катя садится рядом с ним, молча кладёт руку на его плечо. Он не поднимает взгляда.