Укротитель Драконов V (СИ), стр. 23

И тут меня наконец догнала ирония.

Я провёл пальцем по крупному слову на коже и тихо рассмеялся.

— Горечь. Та самая дрянь, которой Клан дубил нам лёгкие. Вот ведь. Получается, Узда всё-таки чему-то полезному тебя научила.

Молчун сразу ткнул углём мне в грудь, затем изобразил перекошенное лицо человека, глотающего отвар. После этого указал на себя и развёл руками: тебя тоже научила.

— Меня научила не блевать после первого глотка. Тоже навык, спорить не стану.

Он беззвучно засмеялся, опустив голову. Плечи несколько раз дрогнули. Потом Молчун посерьёзнел, свернул испорченную рисунками кожу и поднялся.

Нам требовался дед, потому что только он мог послать на сбор ресурсов кого-то из своих. Я надеялся, что хотя бы здесь мой так называйем род сможет пойти мне на встречу.

До родового дома мы шли вдвоём. Драконов оставили на уступе: Сухарь после всплеска сил снова лёг возле Кар-Роха и теперь сонно грыз край его передней пластины, а Шаэ-Раах следил за тропой. Молчун нёс рисунки под курткой, чтобы снег не размочил кожу. Я держал руки в рукавах и время от времени поправлял материнский платок, закрывающий серую жилу за ухом.

Очаг жил обычным дневным шумом. Возле нижней стены разделывали тушу козы, дальше двое ребят тащили охапку сухих веток и спорили, кто пойдёт первым по узкой ступени. Несколько человек проводили нас взглядами. Видимо, слух о нарушенном обете уже добрался сюда. Один старик даже приоткрыл рот, будто собираясь что-то спросить, потом взглянул на Молчуна и закрыл рот.

Гром-Деда мы нашли в Длинном Зале. Он сидел во главе Стола Крыла, хотя перед ним не было еды. На граните лежали три маленьких камня, каждый с вырезанным знаком рода. По памяти я узнал их: один обозначал Ветряных, второй Каменную Жилу. Третий я не узнал сразу, память подсказала через несколько секунд: дальний очаг за Белым Крылом, чьи люди держали восточные гнездовья.

Айра стояла у бокового очага и перебирала сухие ветки. Услышав дверь, она оглянулась, заметила нас и сразу перевела взгляд на деда.

— Вот и вернулся, — сказала она. — Значит, наверху сидеть надоело.

Я подошёл к столу. Дед посмотрел на меня, потом на Молчуна. Костяная кисть лежала рядом с тремя камнями. Живая рука медленно провела по бороде.

— Как он?

Я показал ладонью ровно: держится. Потом указал на Молчуна, на свёрнутую кожу у него под курткой и, помедлив, на собственное горло. Затем сделал шаг вперед, и пошевелил ртом, показывая что хочу сказать.

Дед не шевельнулся. Только глаза у него переменились, и я понял, что он ждал этого с самого утра — с той минуты, когда караульные у ограды услышали, как я вслух уговариваю грозового пропустить чужого зверя, а затем говорю с Пряхой.

— Руками покажи. — сказал он.

Я покачал головой.

В Зале стало очень тихо. Айра держала сухую ветку в пальцах и не опускала её в огонь.

Дело тут было вовсе не в удобстве. Всё, что я собирался сказать, можно было вывести углём, Молчун подвинул бы кожу через стол, и старик прочитал бы до последней строки. Обет дед ставил на голос. Он поднял его перед родом, перед гостями и перед моим отцом, вытащил из полузабытого обычая, а может, и придумал прямо у ворот, чтобы дать мне три дня, которых у меня не было. И теперь я собирался сломать эту вещь в его собственном доме, за его столом, при его хранительнице. Наверняка он сейчас был раздражен и сбит с толку. Но мне уже окончательно остачертела эта немая комедия. Я хотел говорить с ним, здесь в этом доме, и просто надеяться что могу довериться близкому человеку, пусть не моему, а того мальчика чье тело я занял.

Он всё ещё смотрел.

— Ты понимаешь, что делаешь, — произнёс дед. Вопроса в этом не слышалось.

Я кивнул.

— На уступе ты уже говорил. Мне донесли в тот же час. Я смолчал, потому что зверь подыхал у стены, и на Совете скажу, что старший рода сам развязал внуку язык на время беды. Один раз такое пройдёт. — Костяная кисть чуть съехала по граниту. — Здесь дом. Здесь Айра. Скажешь при ней — и обет кончится по-настоящему, потому что ломают его тогда внутри, при своих. Здесь уже не про совет, а про то, что ты не чтишь пордок старших.

Айра положила ветку на край очага.

Полено в очаге треснуло и осело. Можно было ещё отступить: взять уголь, сидеть тут до вечера и объяснять рисунками то, что объясняется тремя фразами. Ну да, только Сухарю снова гаснуть завтра к вечеру, а такие вещи углём на коже не передаются так, чтобы старик поверил и поднял людей в небо.

— Дед, — сказал я.

Слово вышло негромким и всё равно упало на камень, как уроненная посуда.

Айра резко втянула воздух. Она смотрела на меня, будто в Зал вошёл кто-то четвёртый, и, наверное, для неё так оно и было: мальчика, которого она обшивала и кормила, увели за камень, а домой вернулся вот этот голос — ниже, суше, с ровной чужой повадкой, которой в Громовом Очаге его никто не учит.

Гром-Дед ударил костяной ладонью по граниту.

Удар вышел коротким, я будто бы его ждал и всё равно вздрогнул. Один камень подскочил и лёг знаком вниз.

— Сядь, — сказал дед.

Я сел напротив него, на пустую скамью по правую руку. Ту самую, детскую.

Он долго молчал, потом перевернул упавший камень знаком вверх и подровнял его к остальным двум.

— Айра. Дверь.

Та без единого слова прошла к боковому ходу, притворила его и осталась стоять, привалившись плечом к косяку, чтобы видеть коридор.

— Теперь говори, — разрешил он. — Дом слышит. Род снаружи пока обойдётся. И запомни: сегодняшнего голоса не было. Спросят на Совете — отвечу, что внук молчал.

— Станешь врать?

— Мне придётся выбрать, — ответил дед. — Начинай со зверя.

Мы с Молчуном разложили рисунки на столе. Я начал с полёта Сухаря. Про нить говорил осторожно, называя её обычным откликом связанного зверя. Рассказал, что подросток чувствует себя способным долететь до Пелены и предлагает сопровождение старших. Потом объяснил про истощение после такого пути и про упряжь, которую мы пока не успеваем сделать безопасной.

Дед слушал молча. Только один раз поднял глаза, когда я сказал, что Сухарь сам передал намерение.

— Словами?

— Образом. Высота, Пелена внизу, двое старших рядом. Простая мысль. Я её понял.

— Значит, слышать тебя он скоро начнёт так же ясно.

— Кажется, уже начинает.

Дед провёл костяным пальцем по знаку Ветряных. Камень тихо скребнул о стол.

— Дальше.

Я развернул рисунок Молчуна с корнем и котлом.

— Мглокорень держит резонанс Пелены в живой ткани. Сухарь ел его раньше и насыщался. Молчун знает, как готовят основу Горечи. Корни давят, сок процеживают и медленно уваривают. Для людей потом добавляют полынь с кровью и мглокамнем. Сухарю нужна сама вытяжка. Если собрать около пяти десятков хороших корней, запаса хватит примерно на луну. Возможно, дольше, когда рост замедлится.

Дед посмотрел на Молчуна.

— Делал сам?

Молчун покачал головой, затем показал, что много раз наблюдал. Двумя пальцами изобразил маленького человека, потом указал вверх: с юности. Следом начертил на краю кожи несколько коротких слов и подвинул запись деду.

ТРИ КОТЛА В НЕДЕЛЮ. ПОМОГАЛ ВАРЩИКУ. ОСНОВУ ЗНАЮ.

— Клановый отвар, — произнёс дед. — Мясники поят им людей перед Купанием.

Я почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение.

— Отвар работает. Способ применения у них свой, и цену людям никто толком не объясняет. Сам Мглокорень виноватым от этого не стал.

Дед поднял на меня глаза. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Айра тихо придвинула к огню полено носком сапога.

— Ты быстро научился отделять полезное от руки, которая его держит, — сказал старик.

— Пришлось.

Он снова посмотрел на рисунок.

— Пять десятков корней за день с кромки не снимешь. Там копать приходится, часть уходит под камень.

— Значит, нужны несколько собирателей. На дрейках. Люди, которые знают местные заросли.