Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 49
Злость — настоящая, холодная, лютая, — заполняет мою душу, все мое естество — сверху донизу.
Не дожидаясь, пока мои враги сомкнутся надо мной, я бросаюсь вперед и, размахнувшись, наношу удар. Фонарик врезается точно в челюсть Швабрину, но на этот раз Анастас успевает выбросить вперед свой здоровенный кулак. Сергей Савин, скорее всего, выдержал бы этот сильный, но непрофессиональный удар толкателя ядра, однако Дениска Матвеев — это не Сергей Савин.
До того, как свет в моих глазах померк, я слышу крик Кольки Ларионова:
— Владилен Львович, вы только посмотрите, что здесь творится!
Мама! Ма-а-ама! Вода рвется в нос, а мне нужна не вода, нет, не вода. Мне нужен воздух! Я хочу дышать. Мама, как же я хочу дышать! Дышать носом, дышать ртом! Я хочу дышать, хочу!
И я вдыхаю…
Я думал, если вдохнуть воды, то ты умрешь, но, оказывается, это не так. Я отрываю глаза… и с трудом верю, что я их открыл.
Инстасамка подери! Мне привиделось, будто бы я второй раз утонул?
Я сажусь, ощущая боль во всем теле, осоловело оглядываюсь.
О, черт!
Прямо напротив меня стоит больничная койка, на которой, накрытый белой простыней, возлежит ни кто иной как Анастас Швабрин собственной персоной. Глаза Швабрина закрыты, челюсть закована в гипс, а к мощной руке толкателя ядра подведена капельница.
«Он жив вообще? — в изумлении думаю я. — И где мы? Это больница?».
Да, это больница. Больница пионерлагеря «Орленок», и я лежу в одной палате со своим непримиримым врагом. Враг повержен и как будто бы даже обездвижен, что, безусловно, хорошо.
Но что со мной?
В некотором испуге задираю простынку, которой я укрыт, осматриваю свое тело. Ноги-руки, кажется, целы, и на них даже нет синяков. Еще один приятный момент — на мне есть трусы. Если я решу бежать из этой палаты, по крайней мере, не придется бежать голым.
Мало-помалу туман в моей голове проясняется, и я начинаю понимать, что же все-таки случилось. Похоже, я сломал Анастасу челюсть, поэтому он упакован в гипс. Швабрин в последний момент успел меня жестко вырубить — впрочем, чтобы жестко вырубить такое тщедушное тело, как у Дениски, ни Тайсоном ни Роем Джонсом быть не обязательно.
Нельзя исключать, что в соседней с нами палате лежат избитые мною армяне.
Но что теперь? Меня выгонят из «Орленка»? Исключат из пионеров? Или сразу — в колонию для несовершеннолетних?
Смотрю на лежащего в отрубе Швабрина — смотрю на удивление беззлобно, — и думаю:
«Вот что тебе стоило не лезть ко мне, олух ты прыщавый».
Но сделанного не воротишь — придется иметь дело с тем, что есть.
Дверь палаты открывается, входит женщина в белом халате. Медицинская сестра — полная, лет сорока, с усталыми добрыми глазами. У нее в руках поднос с какими-то склянками.
— Ну, как себя чувствуешь, герой? — говорит она не то с осуждением, не то с сочувствием.
Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Голова гудит, во рту — металлический привкус, но в целом, жить можно.
— Голова, — выдавливаю я сиплым голосом.
— Неудивительно. Тебя вчера сюда принесли без сознания, с подозрением на сотрясение. Врач посмотрит, скажет точно. — Сестра ставит поднос на тумбочку, возится со склянками. — А пока выпей вот это.
Она протягивает мне какую-то микстуру. Я послушно глотаю горькую жидкость, морщусь.
— А с ним что? — киваю на Швабрина.
Сестра бросает на Анастаса короткий взгляд.
— Челюсть сломана, сотрясение. Говорить не может, ходить пока — тоже. Но поправится. — Она осуждающе качает головой. — И из-за чего только вы, мальчишки, деретесь? Не могли по-хорошему разобраться? Из-за девчонки, небось?
Я молчу. Что я могу ей сказать? Что Швабрин меня третирует с первого дня в лагере? Что привел армян, чтобы устроить мне темную? Что я защищался? Слишком долго рассказывать… Да и она ведь всего лишь медсестра, а не директор лагеря и не милиция.
При мыслях о директоре лагеря и милиции меня начинает слегка потряхивать. Медсестра замечает это, кладет мне руку на лоб.
— Температуры нет. Да ты не трясись так, все будет хорошо. И с тобой, и со всеми остальными.
Улыбнувшись мне ласковой, почти материнской улыбкой, сестра выходит. Я остаюсь в палате один, если не считать бесчувственного Швабрина.
Я лежу, таращась в белоснежный потолок. Посещение медсестры не сильно меня успокоило. Как ни крути, а дело рук моих — вон оно, лежит на кровати, подключенное к капельнице. И я ощущаю свою вину за случившееся в большей степени, чем должен бы: ведь я не пятнадцатилетний мальчик, мне сорок два года, неужели я не мог как-то уладить эту заваруху миром?
— Ага, уладишь тут! — бурчу я, вспоминая вчерашнюю ночь. — Если бы не Колька Ларионов, вовремя приведший Владилена Львовича, я, вполне возможно, сейчас в коме бы валялся. Отпинали бы армяне за милую душу. Особенно шакал Никол.
Вдруг ручка на двери начинает шевелиться. Кто же там? Неужели Колька Ларионов — легок на помине? Нет! Ничего себе!
Я сажусь на постели. В палату входит Алиса Селезнева. Тихонько прикрывает дверь. С ужасом и явным отвращением смотрит на поверженного Анастаса.
— Привет!
Улыбаясь, Алиса подходит к моей кровати и садится на самый краешек.
— Ну, как ты?
— Да вроде неплохо, — отвечаю я. — Голова вот только…
— Денис! — перебивает она. Глаза Алисы блистают загадочным огнем. Такой огонь я видел недавно, но он исходил из глаз другой женщины — Анны Андреевны. — Денис, послушай, я все знаю! Знаю, что ты дрался со Швабриным и его, — она замялась, подбирая слово. — наемниками из-за меня. Дрался, как настоящий рыцарь!
Я смотрю на Алису не моргая, в очередной раз поражаясь ее самомнению. Ох уж мне эти девчонки! Если говорить точно, то дрался за нее как раз Швабрин, а вовсе не я. Я просто защищал себя, свою, как говорили в старину, жизнь и честь.
— Правда, что ты дрался за меня? — спрашивает она, накручивая на палец каштановую прядь.
На нашей орлятской «Сидни Суини» — короткая синяя юбочка, сверху Алиса надела светлую блузку.
— Ну, в общем, да… — мямля как подросток, отзываюсь я.
Эх, знал бы я, чего мне эта короткая фраза будет стоить! Если бы знал, то клянусь, я бы не стал ее произносить.
Алиса порывисто срывается с места и ее губы врезаются в мои губы.
Алиса Селезнева не могла и вспомнить, замечала ли она Дениса Матвеева до того, как тот прочитал басню собственного сочинения перед Сергеем Владимировичем Михалковым. Кажется, ее взгляд пробегал по нему, но надолго не задерживался. А смысл задерживаться на робком, неуверенном, закомплексованном существе, вечно как будто прячущемся и, словно таракан, ищущем возможность скрыться в какой-нибудь щели?
Алиса привыкла, что ее окружают уверенные в себе, сильные парни. Ну, или, если уж на то пошло, не сильные, но готовые стелиться перед ней, служить ей, как жрецы богини Афродиты. Матвеев был ни то, ни се — не рыцарь-защитник и не преданный раб. И поэтому для Алисы он был пустым местом.
Все изменилось в день визита в лагерь Сергея Михалкова. Алиса очень ждала этого события. Стихи она сочиняла с детства и втайне мечтала о славе Бэллы Ахмадуллиной. Иногда, когда ее никто не видел, читала у зеркала свои вирши, подражая своему кумиру. Выходило, она должна была признать, не очень.
Накануне приезда Михалкова Алиса всю ночь сочиняла стихотворение, и твердо решила прочесть его знаменитому поэту. Однако, когда дошло до дела, когда микрофон стал гулять по рядам пионеров, и самые смелые задавали Сергею Владимировичу заранее подготовленные вопросы, у Алисы душа ушла в пятки. Она сидела ни жива ни мертва, и со всей очевидностью понимала, что никогда в жизни она не осмелится сделать то, что задумала.
«Наверное, так себя чувствуют некрасивые парни, когда хотят заговорить со мной», — печально думала орлятская «Сидни Суини», с искренней завистью глядя на Олю Синявину, задающую Михалкову вопрос как заправская журналистка.