Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 48
Но нет, я не совсем справедлив. Алиса Селезнева внезапно оглядывается, ее обеспокоенный взгляд обегает холл. Кого она ищет? Не меня ли?
Но Алиса сейчас мне ничем не поможет. Я жду другую девочку.
А вот, кстати, и она.
— Катя, постой!
Катя Бакадзе оборачивается:
— Дениска! Не спится? Я думала, ты уже давно в своей комнате, а ты тут в холле шастаешь.
— Да я тебя ждал, — прыгая через две ступеньки, догоняю ее.
— Правда? — она удивленно выпячивает глаза. — И чего тебе надо?
— Послушай, Катя, — выдыхаю я. — Я тут почитать на ночь собрался. Кира Булычева. Ты не дашь фонарик?
— Фонарик? — Бакадзе кажется слегка разочарованной (неужели и этой девчонке ловелас-Дениска приглянулся?). — Ну, хорошо, — она пожимает плечами. — Идем.
Мы молча поднимаемся на второй этаж. Катя распахивает дверь 116 комнаты, и оттуда сразу же раздается визг: пара переодевающихся на ночь девчонок заметили меня. Я в некотором ужасе отворачиваюсь к окну.
— Бакадзе! Прекрати сюда своих ухажеров водить! — раздается насмешливый крик.
Катя исчезает в комнате, через пару минут возвращается.
— Держи, — протягивает мне фонарик. Тяжелый такой, увесистый.
— Спасибо, Катя! — искренне говорю я. — Ты, и правда, зыко-девчонка!
Она слегка краснеет.
— Да нет проблем, — говорит. — Обращайся.
Я улыбаюсь ей и направляюсь к лестнице по темному коридору.
— Денис! — раздается сзади.
Оборачиваюсь.
— Как прочитаешь Булычева, мне дай, хорошо?
— Хорошо, — беззастенчиво вру я.
Нет никакого Булычева, Катя. Не-ту. На данный момент у меня есть только Анастас Швабрин. И нынче ночью мне, похоже, придется почитать его немудреные «сочинения».
Армянских парней из двенадцатого, «кавказского» отряда я за время пребывания в лагере неплохо изучил. Исподтишка, конечно. Кавказцы, как известно, не любят, когда на них пристально смотрят, а мне проблемы не нужны.
«Проблемы не нужны, они сами тебя нашли», — мрачно думаю я, неторопливо поднимаясь по лестнице с фонариком в руке.
Так вот, не считая Погосяна, армянских пионеров было шестеро — два спортивных, крепких парня, три пожиже, но тоже вполне боеспособные. Шестым был юркий пацанчик лет шестнадцати — наглая физиономия с застывшей усмешкой, пустые жестокие глаза, вгрызающиеся в тебя будто две мерзкие крысы. Настоящий шакал Табаки. Звали Табаки Николом, но в лагере все называли его Колей. Из-за длинного языка и нахальства Коли даже вожатые предпочитали держаться от него подальше.
Но вот и 217-я. Беру ручку двери и на секунду замираю. Сердце бьется глухо: а вдруг армянские хлопчики уже поджидают меня за дверью? Может, лучше развернуться и мотануть из лагеря?
Не давая страху разрастись в моем сердце до неприемлемой величины, толкаю дверь и вхожу. Армян, конечно, в комнате нет. Да и как они могли бы здесь быть, если еще даже вожатского обхода не было? Нет, если они припрутся, то глубокой ночью, когда весь лагерь спит.
Колька Ларионов по-турецки сидит на своем ярусе, с тревогой глядя на меня. Леня Рыльцов и Серега Зябликов старательно отводят глаза — и это совсем дурной знак.
Швабрин и Погосян уже в комнате. Как ни в чем ни бывало лежат на своих кроватях. Анастас где-то раздобыл желтый теннисный шарик и подбрасывает его, как обыкновенно делают в тюрьме.
«Вот было бы здорово, если бы тебя как-нибудь упекли за решетку, засранец ты эдакий», — думаю я, пряча фонарик под подушку. Гурин, мой сосед, накрылся с головой одеялом и спит. Ну, или делает вид, что спит.
Быстренько умываюсь, а затем, воспользовавшись моментом, когда на меня никто не смотрит, забираюсь на свой ярус прямо в одежде, тут же укрываюсь одеялом. Нет уж, фигушки, голеньким меня Анастас больше не застанет.
— Все улеглись?
Сегодня ночной обход совершает Рэм Иванович. Он еще не успел переодеть походную одежду и выглядит очень усталым.
— Все улеглись?
— Все, — нестройно отзываются пионеры.
Рэм Иванович выходит, плотно закрывает дверь. В комнате гаснет свет.
Обыкновенно сну предшествует какая-то возня пионеров, например, перебрасывание подушками, но на этот раз все тихо. Ребята быстро засыпают.
В открытое окно льется запах цветов. Где-то в отдалении шумит море — легко, настойчиво, убаюкивающе. Спи, Дениска, спи. Скоро придут армяне, заткнут тебе рот, и…
Трясу головой, сбрасывая сон.
Вот ведь блядство, а! Иначе не скажешь. Привязался же этот отморозок Швабрин ко мне. Не дал нормально, по-человечески, отдохнуть на подростковом курорте. Приходится буквально дни считать до завершения смены, так надоел этот прыщавый засранец.
Я таращусь в темноту, мстительно размышляя, что в тот раз, когда Анастас валялся в нокауте у меня в ногах, стоило добавить ему ногой по ребрам.
С другой стороны, может быть, я преувеличиваю угрозу? Может быть, Швабрин все же усвоил урок, Серебряник не шпион, а армяне не придут сегодня ночью устраивать мне «темную»?
В коридоре раздаются осторожные шаги нескольких человек, и я крепко, до боли в костяшках пальцев сжимаю в руке фонарик Кати Бакадзе.
Глава 25
Шаги приближаются к двери. В тишине я отчетливо слышу приглушенное перешептывание. Сердце колотится где-то в горле, но дыхание стараюсь держать ровным — боксерская привычка, оставшаяся с прошлой жизни.
Дверь медленно открывается. Я вижу несколько темных фигур, одна за другой проскальзывающих в комнату. Один, второй, третий… Четвертый. Армяне. Двух нет, видать, у парней включились совесть и пионерская честь, и они отказались толпой нападать на одного.
— Пришли, ребзя? — слышу шепот Швабрина.
— Как и обещали, Анастас, — тоже шепотом отвечает один из пришедших. По писклявому мерзкому голосу я сразу узнаю Никола-Колю.
— Тсс, не разбудите остальных, — шипит кто-то, кажется, Погосян.
Темные тени неторопливо окружают мою кровать. Я слышу дыхание подростков, чую запах их пота. Волнуются, паразиты. Один из армян, самый крупный, нависает надо мной, его рука тянется к моему лицу — видимо, собирается зажать мне рот, чтобы не кричал.
Но я не даю ему этого сделать. Включаю фонарик и направляю луч прямо в физиономию здоровяка. Парень слепнет, отшатывается и в ту же секунду я со всей силы бью его фонарем по темечку. Армянин оседает на пол, не издав ни звука.
Не дав остальным опомниться, спрыгиваю с кровати. Второй армянин — тоже крепкий парень — пытается схватить меня, но я резко ухожу вниз и, выбросив фонарик вперед, словно шпагу, бью его в пах. Он хрипит, складывается пополам, и тут же получает удар локтем по затылку.
Два противника вырублены, но силы еще далеко не равны.
Пионеры проснулись и в молчаливом ужасе наблюдают со своих кроватей за разворачивающимся перед их глазами побоищем. Вступиться за Дениску, впрочем, опять некому.
— Ах ты гнида, — рычит Анастас. — Я тебя на куски порву, и плевать на все!
Я отскакиваю к окну, прямо как во время первой битвы со Швабриным. Мои противники наступают на меня, но я замечаю, что армяне уже далеко не так боевито настроены. Шакал Никол, в глазах которого — смесь злобы и страха, и вовсе, старается держаться подальше к двери.
Но вот Анастас ослеплен ненавистью, кажется, он даже не замечает фонарик в моей руке.
— Анастас, — говорю я, стараясь придать своему голосу миролюбие. — Послушай, это же не наш метод. Ты же пионер!
На мгновение Швабрин замирает, затем издает гаденький смешок:
— Да пошел ты со своей пионерией! Еще скажи, что дедушка Ленин запретил набить тебе рыло!
Так вот оно что! Только теперь я понимаю истинную сущность Швабрина! Этот говнюк, получивший путевку от школы, от района за успехи в спорте, держит за пазухой фигу. Он — ненастоящий пионер, он — ренегат. Такие в годы войны становились полицаями, власовцами. И дружки его, похоже, такие же.