Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 47

Возможно, я и другие пионеры так бы и сделали, если бы не голод. Организм буквально молит о питании.

— Граждане пионеры, не расслабляемся! — усталым голосом призывает Владилен Львович. — Сложите рюкзаки в кучу, и все живо в душ! После спускаемся на ужин.

Пионеры, стеная как старики и старухи, поднимаются с диванчиков и с пола и тянутся к лестнице. Друг с другом никто особо не разговаривает — наговорились за время похода.

Я с некоторым трудом встаю с пола, кладу рюкзак в кучу и тоже направляюсь к лестнице. Правда, иду я не с таким удовольствием, как остальные ребята, ведь в комнате 217, в моем орлятском доме, меня ждет Анастас Швабрин.

К моему сожалению, и Швабрин, и Погосян никуда не испарились за время моего отсутствия. Лежат на своих кроватях, поплевывая в потолок. Синяк у Анастаса почти рассосался.

Швабрин бросает на меня злобный взгляд, но ничего не говорит и тут же отворачивается.

— Как поход, Дениска? — спрашивает Леня Рыльцов. — Колька говорит, ты себя героем проявил.

Ларионов, копошась у своей тумбочки, отзывается:

— Да, вожатую не каждый день спасаешь.

Швабрин шевелится на своей постели. Я всеми фибрами души ощущаю, как хочется Анастасу сказать какую-нибудь гадость, но он сдерживается. Помнит еще тот ночной нокаутирующий удар. Это хорошо, но память уйдет вместе с синяком.

— И как ты плавать за минуту научился, расскажешь? — продолжает Леня.

— Расскажу, — бурчу я. — Но позже.

Шагаю к своей тумбочке, достаю чистую футболку, шорты. Беру махровое полотенце и выхожу из комнаты. Ларионов увязывается за мной.

— Дениска, ребята шепчутся, сегодня ночью Швабрин с армянами тебе темную готовят, — загробным голосом говорит Колька, боязливо оглядываясь. Глаза его расширены от страха.

Надо же, вроде бы одновременно с Ларионовым из похода вернулись, а он уже успел где-то с кем-то потрещать. Ловкий парнишка, как ни крути, ушлый.

А Швабрин — в своем репертуаре. Выждал момент, когда противник устал и вымотан после похода, и собирается напасть, да еще с наемниками. Подло, но эффективно.

— Что делать будешь? — спрашивает Колька.

А что тут можно сделать? По идее, надо бы бежать из лагеря прямо сейчас — против Анастаса и целой кучи армян шансов у меня нет. Но вот куда податься? В горы? В горах медведи и другая опасная живность.

— Прямо сейчас я собираюсь принять душ, — отзываюсь я деревянным голосом. — А потом хочу почитать книжку.

— Нашел время для чтения! — возмущается Колька, но я уже не обращаю на него внимания.

Вхожу в душевую. Здесь моются несколько ребят, принимавших участие в походе. Крысиные глазки Жорки Серебряника тут же впиваются в меня. Интересно, успел уже юный шпион рассказать Швабрину о моем походе за водой с Алисой Селезневой? Впрочем, судя по всему, Анастасу уже и рассказывать ничего не надо: он твердо решил разделаться со мной.

Не глядя на Серебряника, скидываю одежду и иду в свободную кабинку. Теплый дождь обрушивается с потолка, смывая грязь, песок, пепел костра и то, что я желал бы оставить навсегда — нежный запах тела Анны Андреевны. Колька моется рядом, пыхтя как паровоз.

Мы заканчиваем, когда Жоркин след уже простыл. Одеваюсь и направляюсь в комнату. Несмотря на сжимающий сердце страх, сейчас все мои мысли крутятся вокруг одного — еды. Я ужасно, прямо-таки зверски хочу есть.

Анастаса и Погосяна в комнате уже нет. Может, пошли в столовку, но, скорее всего, направились на встречу в Жоркой Серебряником. Я представил, как Швабрин прижал тощего крысеныша Жорку где-нибудь в темном коридоре «Звездного» и требует от него рассказать все как на духу. Мне даже жалко становится Серебряника.

Спешно переодеваюсь и быстрым шагом выхожу из комнаты. В голове крутится одно слово: «Есть». Колька, живот которого предательски бурчит, спешит за мной.

Десятый отряд уже в столовой в полном составе. Парни, девчонки сосредоточенно поглощают пищу, приготовленную орлятскими мастерами. Слышен только звон ложек.

Колька спешит на свое место, я — на свое.

Что там приготовили наши добрые повара? Ого! На столе — кастрюля с окрошкой, картофельное пюре, котлеты, компот из сухофруктов и на десерт — творожные ватрушки. По одной на пионера.

Да это настоящий пир, а не ужин! Несмотря на то, что я ужасно проголодался, нахожу время не в первый уже раз мысленно восхититься тем, как советская власть заботилась о подрастающем поколении. И это при том, что в обычной жизни, в том же Новороссийске, жизнь представилась мне далеко не такой радужной.

Наливаю половником полную тарелку окрошки, беру кусок бородинского и принимаюсь за еду. Инстасамка подери! Да ведь это точь-в-точь такая окрошка, как готовила моя бабушка! Свежие тверденькие огурчики, редис, укроп, яйца, мелко порубленная докторская колбаса и, конечно, домашний квас, духовито пахнущий ржаным хлебом. Повара «Орленка» заправили окрошку сметаной, а не майонезом — еще один признак того, как здесь заботятся о детворе.

Ложка начинает стучать по дну. В другое время я непременно налил бы себе еще тарелку окрошечки, но не сейчас. Сейчас я собираюсь плотно, основательно поужинать, но — не более того. Я помню, что мне грозит ночью и быть объевшимся тюленем не намерен.

Кстати, смотрите-ка! Вон и Анастас с Погосяном. Прут на ужин в компании Жорки Серебряника. Глаза у Жорки красные — не иначе, ревел, бедолага.

Швабрин привычно зыркает на меня, затем — на ужинающую с четырнадцатым отрядом Алису Селезневу. Сверкает глазищами и направляется не на свое обычное место, а прямиком к двенадцатому, кавказскому отряду. Садится за один стол с носатыми парнишками, сразу же начинает о чем-то с ними шептаться.

Честно сказать, сердце мое глухо ухает, а ноги слегка холодеют. Без аппетита съедаю немного пюре, котлету. Запиваю все это компотом.

— Дениска, — подает голос Зоя Говорова. — А ты будешь ватрушку?

Если бы я был в своем обычном состоянии, никогда в жизни ватрушки бы от меня толстушка не дождалась. Еще чего!

Молча протягиваю Зое вожделенную ватрушку и на деревянных ногах направляюсь к окошку для приема грязной посуды.

Отдав посуду и поблагодарив повариху за прекрасный ужин, я выхожу из столовой. В холле — ни души. Только фикусы, как часовые, застыли у окон-витражей. Тишина, нарушаемая лишь редкими шагами и голосами из-за дверей столовой. Где-то там, за моей спиной, остался смех, звон ложек, привычная, почти домашняя атмосфера орлятского ужина. И где-то там же, за столом с армянами, Швабрин плетет против меня свою паутину.

По идее, мне нужно идти в комнату, но я не спешу. Подхожу к окну, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. На улице — вечернее небо, подернутое легкой дымкой. Кипарисы застыли словно богатыри в карауле. За кипарисовой аллеей — пляж, а дальше — море. Сегодня вечером оно спокойное, величественное. Обыкновенно созерцание моря поселяет в моем сердце покой, но не на этот раз.

«Что делать? — подобно остроклювой птичке мечется в голове предательская трусливая мыслишка. — Рассказать все Анне Андреевне, попросить о защите?».

Представить себя трусом, ябедой, настолько мучительно, что я издаю легкий стон как от зубной боли. Я, Сергей Савин, так много повидавший, столько испытавший в жизни и в буквальном смысле умерший, буду жаловаться вожатой на пионерскую травлю? Ну, нет! Никогда этого не будет.

Раздается смех — кто-то выходит из столовой. Я тихонько сажусь на диван за раскидистым фикусом — отсюда меня практически не видно.

Мимо проходят к лестнице Лида Молкина и какая-то девочка из тринадцатого отряда. Затем дверь столовки открывается, выпуская целую толпу орлят. Алиса, Борис, Леонид, Колька, Женька Войлоков, Зоя Говорова и другие идут себе в свои комнаты — разговаривают, шутят, смеются. Им хорошо, им ничто не угрожает — придут, лягут себе в свои постели. Они безмятежны.