Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 44

Зоя Говорова, несущая практически пустой рюкзак, идет на удивление легко для своей комплекции и даже успевает поглядывать на меня. Любуется, наверное, — я давно заметил, что толстушке Денис, этот пятнадцатилетний Брэд Питт, очень нравится.

— Дениска…

Вот, начинается!

— Ну? — спрашиваю, не удостоив Говорову даже взглядом. Не нужно ей давать даже тени надежды: зачем делать бедняжке больно?

— А ты уже решил, какой номер будешь показывать на прощальном концерте?

Прощальный концерт? Еще одна новость! Как жаль, что память Дениски почти отключилась: в такие моменты чувствую себя как слепой перед включенным компьютером.

— Нет, пока не решил, — выдавливаю из себя.

Откровенно сказать, выступления на пионерских утренниках — не мой конек, тем более, сейчас, когда голова постоянно забита Швабриным и теми каверзами, что он мне готовит.

«Скорее бы в Москву! — с некоторой досадой думаю я. — Пора уже завершать орлятское детство».

Но детство не завершается. Услышав наш с Говоровой разговор, к нам тут же пристраивается Оля Синявина. Юнкорка и будущая звезда журналистики сегодня в коротких шортах и в футболке с надписью «Орленок». Стройные ноги Синявиной поцарапаны о ветки и траву.

— Я думала с Войлоковым танцевальный номер показать, но он мне все ноги оттоптал. Медведь настоящий, — сообщает Синявина, вздыхая. Взгляд ее при этом направлен на меня, и двойного толкования он не требует: все понятно, девушка нашла своего идеального партнера по танцам.

Зоя Говорова сердито сопит, но помалкивает. Оля ждет от меня чего-то, но я шагаю молча, внимательно смотря себе под ноги — зацепиться ногой об корень и полететь с рюкзаком носом в землю — милое дело. Двое из нашей группы — Колька Ларионов и длинновязый парнишка из четырнадцатого отряда — уже по разу проследовали этим курсом, вызвав недовольство вожатых и смешки товарищей-орлят.

— Денис, а ты не хочешь станцевать со мной на прощальном концерте? — спрашивает Оля.

Лицо Зои Говоровой багровеет так, что мне становится за нее страшно — не случился бы у девчонки инфаркт.

— Я танцую еще хуже, чем Войлоков, — отзываюсь я.

И на этот раз ни на йоту не вру. Танцы — это, можно сказать, моя детская травма. А, вернее сказать, подростковая.

Все случилось в далеком во всех возможных смыслах 1998 году. Страна ощутимо для всех катилась в тартарары. Зарплату матери не платили месяцами, в нашем древнем холодильнике ЗиЛ вместо мяса, рыбы и молока хранились макароны и огромные огурцы-дирижабли, которые каким-то удивительным образом не раз спасали москвичей «в дни бед народных».

Премьер-министры правительства менялись так быстро, что народ не успевал запомнить не то, что их имена, но даже лица. В воздухе носилось предчувствие беды под названием «дефолт», однако седовласый президент Ельцин, немилосердно картавя, заявил по телевизору «твердо и четко», что ни дефолта, ни девальвации не будет.

Дефолт и девальвация, конечно, случились, но немного позже, 17 августа. Тогда же на дворе стоял конец июня, и я, 16-летний выпускник одной из выхинских школ, находился в весьма унизительном и щекотливом положении: классная руководительница заявила, что все должны сдать деньги на выпускной. Точную сумму я не помню, но она была шокирующе большой для меня и для матери, уже и позабывшей, что такое зарплата.

Помню, я заявил, что не пойду на последний звонок и просто заберу свой аттестат попозже из учительской. Мать, покачав головой, вынула из шкафа одну из своих последних драгоценностей — серебряные часики «Слава», — оделась и молча вышла на улицу. Она вернулась без часиков, но с пакетом продуктов. Бросила мне на диван требуемую сумму.

— На, иди на выпускной, и не вздумай там в сторонке стоять как неприкаянный. Чтобы всех девчонок приглашал танцевать, они этого ждут.

27 июня, надев белую рубашку, темные брюки, повязав с помощью матери оставшийся от отца галстук, я отправился на выпускной. Сначала была торжественная линейка, на которой мы получили свои аттестаты. Затем всех пригласили в школьный спортзал. Войдя, я офигел: до этого мне не приходилось видеть столько разнообразной еды одновременно. Расставленные большим кругом столы ломились от бутербродов, конфет, пирожных, разноцветной газировки в пластиковых бутылках и другой подобной снеди, которая в ту пору была мечтой подростка.

Я был парнишкой закомплексованным, стеснялся своего немодного прикида, плохой прически (мамина подруга за бесплатно что-то там пошаманила ножницами), а главное, того, что все знали — Савин из бедной семьи. Живет с матерью, отец ушел. В холодильнике — огурцы-дирижабли.

Когда мне указали на мое место на пиру, я чуть в обморок не упал. Меня посадили не с моими одноклассниками, а с малознакомыми ребятами из параллельного класса, в том числе, с самой Оксаной Ивановской!

Да-да, с той самой Оксаной, по которой я сходил с ума в школе, но так и не посмел ей и слово сказать из-за своей тупой зажатости и закомплексованности. Все это ушло в институте, причем как-то одномоментно, сразу — однако было уже поздно.

Помню, я сел на стул напротив Оксаны. Она была невероятно красива в розоватом, как у принцессы, платье, до меня доносился запах ее духов, тогда казавшийся чем-то чуть ли не небесным. Ивановская была из богатой семьи, ее отец трудился где-то в районной управе. Но, при этом, Оксану мажоркой никак нельзя было назвать — вполне милая и приветливая девушка. Хотя, справедливости ради, не без некоторых закидонов.

Но вот — пир начался. Ребята — два парня, девчонка по имени Ира и, собственно, Оксана, — накинулись на еду как саранча, ничего и никого не стесняясь. А я, заплативший, как и все за этот банкет, из-за близкого присутствия предмета моих ночных страданий, стеснялся взять со стола лишнюю конфету! Много лет прошло, вернее, много лет еще до этого выпускного в Выхино, а мне до сих пор жалко каждую из тех несъеденных мной конфет. Каждое пирожное, каждый бутербродик с красной икрой (были и такие). И дело здесь не в еде, а в моей жизни, в моей испоганенной комплексами юности.

Оксане кушала аккуратно, стараясь не запачкать платьице. Изредка поглядывала на меня, и в глазах ее ничего кроме легкого презрения к «этому Савину» я не читал.

Однако главное унижение было еще впереди!

Глава 23

Когда выпускники наелись бутербродов, пирожных, напились разноцветной газировки и впервые (как казалось учителям и родителям), пригубили шампанское, в спортзале раздалась музыка. Это был вальс.

Парни тут же опустили носы, а девушки напряглись, щеки их порозовели.

— Кавалеры приглашают дам на школьный вальс, — веселым от выпитого алкоголя голоском выкрикнула в микрофон наша директриса. — Давайте, ребята, не стесняйтесь, это ваш день!

К директрисе тут же подскочил физрук, — удалой, веселый малый, бывший моряк. Как сейчас помню его смущенное лицо.

— Позвольте вас, — пригласил он притворно-развязно. Директриса милостиво подала «кавалеру» руку, и танцы в спортзале нашей школы начались.

— Пригласи меня! — прошипела вдруг Оксана Ивановская. — Немедля!

На мгновение мне показалось, что она обращалась ко мне, но — нет. Взгляд Оксаны был направлен на сидящего с нами за одним столом Толика Кошелева — в десятом классе Толик и Оксана считались парой, но к выпускному любовь главной красавицы школы к глуповатому и робкому Кошелеву испарилась, как будто ее и не было.

Толик покраснел как рак и даже не пошевелился, испуганно глядя на танцующих.

Ира, взяв пример с Оксаны, накинулась на другого парня за нашим столом — кажется, его звали Руслан. Руслан оказался смелее и, неуклюже взяв Ирину за талию, повел ее на паркет.

— Если не пригласишь, я тебе слова никогда не скажу! — со слезой в голосе пригрозила Оксана.

И тут-то и раздался мой голос. Даже сейчас, в воспоминаниях, я слышу его как бы со стороны.

— Ок-ксана, — заикаясь, проговорил я. — Я бы хотел… ну… пригласить тебя.