Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 26
В комнате 217 повисает тишина. Даже те, кто еще дрых, внезапно просыпаются и таращатся на нас. Колька Ларионов бледнеет так, что веснушки на его лице кажутся темными пятнами на белой простыне.
Швабрин скашивает глаза в сторону и замечает — у проснувшихся ребят ушки-то на макушке.
— Потом побалакаем, — бросает Анастас и, отстранив меня плечом, приступает к умыванию.
Я быстро одеваюсь и выхожу из комнаты: нет ни малейшего желания лицезреть прыщавую физиономию Швабрина. Не спеша иду по коридору. По расписанию у нас через двадцать минут — зарядка, затем завтрак.
Меня догоняют Колька Ларионов и Сережа Зябликов.
— Чего он к тебе прицепился как банный лист? — бубнит Сережа, глядя искоса на меня.
Ничего себе! Похоже, Зябликов, хоть и очень аккуратно, выказывает недовольство диктатурой Швабрина в комнате 217. Неужели, пока я был в Новороссийске, что-то случилось?
— Если бы знать, — отвечаю со вздохом, вспоминая скованную купальником грудь Алисы Селезневой.
— Да он с первого дня Дениску невзлюбил, — сообщает Колька, настороженно озираясь. — «Дефективный» да «дефективный». Завидует, наверное.
Вот Ларионову точно не стоит лезть в это дело. Кто-нибудь услышит, донесет Анастасу — кто за Кольку встанет? Разве что я…
Мы спускаемся в холл. Здесь уже полно народу: пацаны, девчонки. Разноцветные майки, шорты. Смешки, разговоры. Все готовятся к зарядке.
Озираюсь. Ни Алисы, ни Оли, ни Кати Бакадзе не видать. Только красивая армяночка, знакомая Самвела Погосяна стоит с подружками. Замечаю, что взгляд черноглазки нет-нет да и метнется на меня. Интересно, как ее зовут?
— Пойдемте на улицу, — предлагает Колька. — Там подождем.
Сергей кивает. Через стеклянную дверь выходим на бетонное крыльцо, спускаемся вниз по ступенькам и движемся по кипарисовой аллее к пляжу. Там обычно и проходит зарядка.
Зябликов вдыхает морской воздух полной грудью.
— Эх, благодать-то какая, — говорит он прямо как деревенский мужичок.
— Ты впервые увидел море? — не удерживаюсь я.
— Само собой, — усмехается Сергей. — Откуда в моем колхозе море? А ты?
— Я тоже впервые, — предпочитаю соврать я.
— А я видел, — подает голос Колька. — В Ленинград с родителями ездили.
Мы идем к пляжу, треплясь о всякой подростковой ерунде. На мгновение я ловлю себя на мысли, что мне вполне комфортно общаться с этими ребятами, я больше не впадаю в ступор, думая, что ответить и как себя вести. Приспосабливаюсь, однако.
Зябликов рассказывает о своем колхозе, о районной газете «Путь Ленина», напечатавшей его статью про комбайнеров. Парень явно толковый, работящий и основательный.
— Три дефективных мушкетера, — раздается за нашими спинами.
Нас обгоняют ржущие как кони Анастас и Самвел. С ними еще два каких-то армянина. Сережка как-то сжимается, от его недавней «смелости» не остается и следа. Я понимаю, что со Швабриным мне рано или поздно придется разбираться самому.
Все больше пионеров обгоняют нас, стремясь к пляжу на зарядку.
— Пойдемте скорее, — говорит Колька. — А то вон уже физрук топает.
Мы ускоряем шаг, и через минуту оказываемся на пляже.
Раздается громкий свист, затем крик Анатолия Васильевича:
— Пионеры, стройсь! Начинаем с махов руками!
Зарядку я, как обычно, делаю с полной отдачей. Мое новое тело нуждается в как можно большей нагрузке, потому что оставаться Дениской-хиляком я долго не собираюсь. Жаль, что в «Орленке» нет возможности заниматься с боксерской грушей или хотя бы с гирей. Но что есть — то есть. Приседания, отжимания, выпады я выполняю усерднее, чем демонстрирующий упражнения физрук.
— Молодцы, пионеры! — кричит Анатолий Васильевич. — Зарядка окончена! Всем разойтись!
Разгоряченные, веселые и проголодавшиеся ребята тянутся к корпусу.
— Матвеев!
Оборачиваюсь. Синявина, конечно. В коротких шортах и обтягивающей оранжевой футболке смотрится Оля сногсшибательно. Спортивные тканевые тапочки она сняла и держит в руке — загорелые узкие ступни утопают в песке.
— Привет, — говорит она, сдувая свалившуюся на глаза светлую прядку волос. — Не забыл о наших планах?
— Не забыл, — отвечаю. — С тобой забудешь.
Синявина смеется, показывая белоснежные ровные зубы. Мы сходим с пляжа на асфальт. Оля садится на корточки и быстро надевает тапочки. Я стою рядом, дожидаясь «коллегу».
— Ну, идем.
Только мы начинаем движение к корпусу, как нас догоняют Катя Бакадзе и Лида Молкина — рыжеволосая, курносая девушка с двумя косичками, торчащими параллельно земле. Настоящая Пеппи Длинныйчулок.
— Оля! — восклицает Катя. — Ты так и не рассказала, как в Новороссийск съездила! Расскажешь?
— Да, да, расскажи! — хлопает в ладоши Молкина.
Подруги хватают Синявину под руки и увлекают вперед по кипарисовой аллее.
Не спеша иду в столовую. Стол десятого отряда почти пустой. Сажусь на привычное место рядом с Зоей Говоровой. Сегодня на завтрак пшеничная каша на молоке, омлет и какао. Недурно.
— Привет, — пережевывая кашу, здоровается Зоя.
Я молча киваю, принимаясь за еду.
— Как было в Новороссийске? — не унимается она.
Вот ведь дался им этот Новороссийск!
— Нормально было, — пожимаю плечами. — Город как город.
Я вижу, что она хочет продолжения беседы, поэтому спешу поумерить ее пыл:
— Знаешь, Зоя, мой дедушка говорил интересную фразу: «Когда я ем, я глух и нем».
Лицо Говоровой покрывается красными пятнами, и она замолкает. Вот и хорошо. Хоть поесть-то я могу в спокойной обстановке?
Глава 14
Доедаю омлет, допиваю какао. Kaкао имеет насыщенный шоколадный вкус и запах, не то что тот пальмовомасляной суррогат, который будут продавать в магазинах через полвека. Зоя Говорова сидит насупившись, демонстративно скрипит ложкой по тарелке — мстит, действует на нервы. Ну и пусть. Мне сейчас не до светских бесед с толстой рассерженной девочкой. Я понимаю Говорову — не часто удается поговорить с мальчиком, похожим на юного Брэда Питта. Более того, мне жалко ее, однако благотворительность не входит в мои планы.
Покончив с завтраком, выхожу из столовой. И тут же вижу Синявину. Она сидит на диванчике в холле. Успела приодеться после зарядки — белая блузка, синяя юбка, не скрывающая изумительно стройные ножки. В руках вездесущий блокнот.
Подхожу, она поднимается мне навстречу.
— А ты что же, завтракать не пойдешь? — спрашиваю с удивлением.
Она отрицательно качает головой:
— Не хочется.
Ясно. Наша будущая звезда журналистики переволновалась.
— Ну что ж, тогда пойдем, — говорю я.
Мы направляемся к лестнице. Синявина и здесь стремится быть впереди мальчишки, то есть меня — упруго шагает через две ступеньки. Глядя на ее спортивные бедра и обтянутую хлопковой тканью пятую точку, я думаю о том, как правильно пионерия воспитывала девочек — в духе здорового соперничества, желания быть первой и достигать тех же высот, что и сильный пол. Отсюда и Терешкова, и Фурцева, и Мухина.
Библиотека, похоже, только открылась. «Фрекен Бок» вытирает несуществующую пыль с глянцевых листьев фикуса, напевая что-то себе под нос.
— Здравствуйте, Лариса Викторовна, — громко здоровается Оля.
Библиотекарша смотрит на нас поверх очков.
— Доброе утро, Ольга. Чего так рано пришли?
Синявина объясняет Ларисе Викторовне ситуацию — двум юнкорам, побывавшим вчера в Новороссийске, нужно срочно по свежим впечатлениям написать статью для газеты «Салют, Орленок!».
— Вот там стол в углу, — кивает «Фрекен Бок». — Письменные принадлежности нужны?
Усаживаемся. Лариса Викторовна приносит мне чистые листы бумаги формата А4, а также шариковую ручку. У Оли все свое.
— Напишем каждый по-своему, а затем сравним? — спрашивает Синявина, прихватывая колпачок ручки белоснежными зубками.
На секунду задумываюсь: