Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 25

Но об этом помолчим, помолчим.

И луна войдёт оплывшей свечой,

Стукнет ставня на ветру, на ветру.

О, как я тебя люблю горячо —

Годы это не сотрут, не сотрут.

Мы оставшихся друзей позовём,

Мы набьём картошкой старый рюкзак.

Люди спросят: «Что за шум, что за гром?»

Мы ответим: «Ничего, просто так!».

Просто нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перевал,

За которым — исполненье надежд.

Видно, прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Водитель улыбается, глядя на нас в зеркало. Голос Дениса Матвеева оказался приятным и чистым, — прекрасный певческий голос, разве что немного громкости добавить. И мои теперешние уши явно не пострадали от тяжелых лап медведя — мотив я улавливаю на ура.

Синявина, кстати, не удивлена моему открывшемуся таланту — очевидно, Денис уже пел песни в кругу пионеров. Что ж, одним талантом больше. Глядишь, и пригодится.

Автобус замедляет ход. В окне появляется знакомая въездная площадь, памятник «Костёр». «Орленок»! Вот мы и дома.

Первым делом «Икарус» останавливается у лагеря «Стремительный». Ребята, познакомившиеся за время дороги, прощаются, машут руками. Мне махать некому — весь день я провел с Синявиной.

Петляя по зеленым дорожкам «Орленка», водитель постепенно высаживает почти всех пассажиров. В конце концов, с салоне остаемся только я, Оля и Анна Андреевна. Но и нам время выходить.

— «Звездный», — сообщает водитель. — Конечная.

Прощаемся с шофером — хороший мужик, основательный, советский такой — и друг за другом выходим из салона. С моря дует холодный ветер, кипарисы у входа в лагерь тревожно покачиваются.

— Брр! Холодно-то как! — поеживается Анна Андреевна. — Давайте скорее.

Поднимаемся по ступенькам, входим в здание. В холле — тихо и пусто, но в столовой горит свет.

— Идемте, — бросает вожатая.

Мы направляемся в столовку. Как только оказываемся в пустом зале, в ноздри мне ударяет запах еды. Голова начинает слегка кружиться, и я понимаю, насколько же я голоден. Как говорится, лошадь бы съел. Уверен, Оля и Анна Андреевна — тоже.

— Наконец-то! — спешит нам навстречу полная женщина в белом переднике и в колпаке. Александра Юрьевна, один из поваров «Звездного».

— Чего ж вы так долго-то, — бурчит она. — Жду вас, жду.

— Дорога не близкая, Александра Юрьевна, — отвечает Анна Андреевна. — Осталось нам хоть что-нибудь на ужин?

— Да наскребу чего-нить по сусекам, — отзывается повариха.

Александра Юрьевна отправляется к окошку и начинает подавать нам тарелки. Значит, на ужин у нас будут макароны по-флотски с поджаристой мясной крошкой и с густой подливой, а также чай с лимоном. Неплохо!

Все втроем присаживаемся к ближайшему столу и без долгих церемоний приступаем к еде. После долгого и утомительного путешествия обычная, казалось бы, пища кажется невероятно вкусной и уютной.

Отправляю в рот ложку за ложкой, запиваю сладким чаем. Хорошо!

Ложка бьется по дну тарелки.

— Добавки кто будет? — подает голос Александра Юрьевна.

Молча поднимаюсь и иду к окошку — мне нужна еще одна порция.

Оля и Анна Андреевна также не удерживаются от соблазна взять добавку. Первой поздний ужин заканчивает Синявина. Относит посуду, возвращается к столу.

— Матвеев, тогда завтра в библиотеке встречаемся?

— Угу.

— Сразу после завтрака, ладно?

— Ладно.

Синявина кивает мне и поворачивается к вожатой.

— До завтра, Анна Андреевна.

— Спокойной ночи, Ольга, — запив макароны чаем, отвечает Анна.

Встряхнув копной светлых волос, Синявина шагает к выходу из столовки. Я и вожатая остаемся за столом одни в огромном пустом помещении. Ну, если не считать повариху в окошке, конечно.

Допиваем чай почти одновременно с Анной Андреевной. Вместе относим посуду Александре Юрьевне. Вместе выходим из столовки в холл. Вожатая и пионер. Сердце мое начинает бешено колотиться.

— Что ж, пока, Денис, — говорит Анна Андреевна, не глядя на меня. — Мне в Дом вожатых.

— До завтра, Анна… Андреевна, — голос мой, такой звонкий при пении в автобусе, чего-то охрип.

Она обхватывает плечи руками, заранее опасаясь ночного холода и упруго шагает к выходу из лагеря.

Я направляюсь было к лестнице, но четкое осознание — вот он, твой шанс, Серега! — заставляет меня остановиться.

— Анна Андреевна!

Она замирает, смотрит на меня через плечо.

— Да?

— Анна Андреевна, разрешите мне… вас… проводить, — удивляясь собственной неуверенности, мямлю я.

На секунду в глазах вожатой я четко вижу то же желание, что обуревает меня. Но эта вспышка тут же гаснет.

— Не нужно, Матвеев, — на ее красивых, ждущих поцелуя губах появляется легкая усмешка. — Сама дойду. Спокойной ночи.

Она открывает стеклянную дверь и исчезает в темноте.

Вздохнув, я иду к лестнице.

В комнате 217 — тишина. Лишь слышно сопение спящих ребят. Понятно, устали пионеры пахать на приусадебном участке.

Быстро раздеваюсь и, стараясь не разбудить спящего внизу соседа Гурина, забираюсь на второй ярус. Постель прохладная, но быстро согревается. Мне становится очень уютно и радостно на душе. Закидываю руки за голову и начинаю думать о той большой и интересной жизни, которую мне предстоит прожить. Прожить во второй раз. Добиться всего, чего я пожелаю, при этом, не совершая ошибок. Мечта, ставшая явью.

— Дениска! — раздается приглушенный шепот.

Колька Ларионов сидит на постели и таращится на меня. В свете луны он похож на привидение.

— Чего тебе?

— Как съездили? — спрашивает он.

— Идеально, — отвечаю.

Колька шмыгает носом и трагическим шепотом начинает вещать о тяготах огородной повинности:

— Ты даже не представляешь, Дениска, что это был за ад! Солнце печет, земля твердая, как камень. Владилен Львович орет: «Копайте глубже! Удобряйте лучше!». Я думал, там засохну, как тот веник в углу, — тут голос его становится довольным. — Катя тоже устала. Но она такая красивая была даже с лопатой. Зыко работала! А ты как? Закадрил Синявину?

— Эй вы, — раздается снизу голос Гурина. — Хорош трепаться, спите уже.

И то верно, не хватало еще Анастаса разбудить.

Ларионов замолкает и опускает голову на подушку. Через пару минут с его стороны доносится довольное храпение. Физический труд явно пошел Кольке на пользу.

Я переворачиваюсь на бок и, вспомнив как Анна Андреевна присела ко мне на колени в автобусе — пусть и во сне, — засыпаю.

Утром, как обычно, меня будит звук горна и зычный голос «Пионеры, подъем!» в коридоре. Открываю глаза. По белому потолку скачут солнечные зайцы, в приоткрытую форточку рвется насыщенный морской влагой воздух. Лето, «Орленок», море! Разве здесь можно быть несчастным?

Ощущая бодрость в прекрасно отдохнувшем теле, слезаю с кровати и первым добираюсь до рукомойника. Ребята просыпаются медленно. Продирают глаза, что-то бормочут себе под нос. Кто-то, и вовсе, еще дрыхнет — горна ему было мало. Ничего, сейчас придет кто-то из вожатых и начнет будить сонь вручную.

Выдавливаю на зубную щетку немного пасты «Пчелка». Только подношу щетку ко рту, как мне на плечо ложится тяжелая рука. Оборачиваюсь, уже зная, кого увижу.

— Привет, Анастас!

— Ну что, ты с ней поговорил? — цедит Швабрин сквозь зубы.

Я сразу понимаю, что он об Алисе Селезневой. Неторопливо заканчиваю чистить зубы. Споласкиваю рот. Вытираю лицо полотенцем. Только после этого поворачиваюсь к нему.

Анастас выше меня на голову, шире в плечах, а руки толкателя ядра напоминают бревна.