Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 27

— Нет. Давай писать вместе.

— Хорошо. Тогда структура. Вступление: цель поездки. — начинает тараторить Оля. Сейчас она так похожа на Гермиону Грейнджер! — Основная часть: митинг, встреча с ветеранами в Доме офицеров, интервью. Заключение: выводы и впечатления.

— Скучно, — морщусь я.

— А ты как предлагаешь? — Синявина сердито встряхивает светлой копной волос.

— Как можно проще и жизненнее. Просто наши с тобой впечатления, пионеров из «Орленка». Детей, которые живы благодаря бессмертному подвигу ветеранов.

Синявина смотрит на меня с сомнением. Ее ручка замирает над блокнотом.

— То есть как — просто впечатления? Без плана? Но в учебнике же написано: сначала тема, потом идея, потом композиция…

— Написано правильно, — перебиваю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Но хороший репортаж — это не школьное сочинение. Это когда читатель словно сам там побывал. Чувствует запах полированных полов в Доме офицеров, слышит, как дребезжит голос ветерана, видит слезы на глазах у женщины в первом ряду. Понимаешь?

Оля закусывает губу. Потом медленно кивает:

— Кажется, да. Я, когда слушала Александра Борисовича про маму, чуть сама не расплакалась.

— Вот! — подхватываю я. — Этот момент обязательно отразим. И про воду, и про вшей, и про еду, и про письма. Про все. Это и есть жизнь. Но начнем давай так: «Наш автобус подъезжал к Новороссийску».

Синявина записывает первую фразу. Я продолжаю диктовать, она старательно пишет. Затем, увлекшись, ухватывает нить повествования, и принимается строчить так, что я не успеваю и строчки вставить.

Но вот черновик готов. Оля протягивает мне блокнот.

Начинается репортаж с того, как мы подъезжали к Новороссийску, как отрывался перед нами этот небольшой, но величественный город, город-герой. Затем — митинг, рассказ Александра Борисовича о высадке на Малой земле. «На мгновение нам показалось, — написала Синявина, — что в глазах ветерана отражается не мирная площадь, а блиндажи Малой земли. Блиндажи, в которых он и его товарищи, еще совсем юные, ненамного старше нас, пионеров, сражались с самой смертью».

Немного пафосно, но — продирает. Молодец, Ольга.

Концерт в Доме офицеров описан ярко, с деталями: «Мальчишки в гимнастерках падали на сцену, и зал замирал, потому что каждый понимал: те, настоящие, падали так же, но уже навсегда». Потом встреча с ветеранами в антракте. Особенно удался кусок про Александра Борисовича: «Он говорил спокойно, без пафоса, и от этого каждое слово врезалось в память. Когда он рассказал про маму, которую убило бомбой, у многих женщин в зале потекли слезы. И у меня тоже».

Дочитываю до конца. Прекрасный репортаж для пятнадцатилетней девочки.

— Молодец, — говорю искренне. — Это то, что надо. Твою статью гарантировано возьмут в «Салют, Орленок!».

— Мою? — Синявина удивленно поднимает брови, хватает со стола ручку и размашисто пишет в конце репортажа: «Ольга Синявина. Денис Матвеев». — Это наша статья, а не только моя.

Ну, надо же! Как быстро она прошла путь от девчонки, загораживавшей плечом блокнот со своими драгоценными строчками, до юной корреспондентки, готовой поделиться авторством. Я прекрасно понимаю, в чем тут дело: Синявина, очевидно, начала влюбляться в меня. А ведь мне это совершенно не нужно!

— Хорошо, — вздыхаю я. — Теперь давай перепишем набело.

Мы углубляемся в работу: правим, переписываем, находим новые удачные фразы. Через час готов чистовик. Два листа, исписанных убористым Олиным почерком — полноценный репортаж на половину газетной полосы.

— Лариса Викторовна, — окликает Оля библиотекаршу. — Мы закончили. А у вас случайно пишмашинки нет? Нам бы перепечатать для газеты.

«Фрекен Бок» снимает очки:

— В комнате вожатых есть. Ключ у Анны Андреевны должен быть. Если не у нее, то у старшей пионервожатой.

Я внутренне собираюсь. Встреча с Анной после вчерашнего вечера и моего сна в автобусе обещает быть волнительной. Но делать нечего.

Синявина собирает со стола блокнот и бумаги.

— Пошли, — бросает мне.

Мы выходим из библиотеки. Найти Анну Андреевну оказывается несложно — на ловца, как говорится, и зверь бежит. Вожатая сидит в холле на первом этаже за столиком дежурного и что-то пишет в журнале.Увидев нас, поднимает голову. Я сразу замечаю, что ее взгляд задерживается на мне дольше обычного, и он немного теплее, что ли.

— Юнкоры? — спрашивает Анна Андреевна чуть насмешливо. — С репортажем?

— Ага, готово! — рапортует Синявина, протягивая рукопись. — Только перепечатать надо. Лариса Викторовна сказала, в вожатской есть пишмашинка.

Анна Андреевна берет в руки листок, начинает читать. Быстро увлекается, и в какой-то момент мы с Олей видим, как в уголках глаз вожатой появляются слезинки. Синявина толкает меня в бок: смотри, мол. Вижу, вижу. Вот оно, воздействие качественного текста.

Вожатая смахивает слезу рукой, возвращает Ольге рукопись. Смотрит удивленно и даже восхищенно:

— Сами написали?

— Ага, — кивает Синявина. — Вместе.

— Ну, молодцы, ребята! — Анна Андреевна почему-то смотрит не на Олю, а на меня. — Я, конечно, знала, что в нашем десятом отряде большие таланты, но чтобы настолько!

Анна поднимается и ведет нас в вожатскую. Это — маленькая комната на первом этаже, прямо за столовой. В центре комнаты — стол, вдоль стен — несколько стульев и небольшой диван.

На столе — пишущая машинка. Черная, компактная, с блестящими клавишами и золотистыми крупными буквами над кареткой — «Москва».

— Умеешь печатать? — спрашивает Анна Андреевна у Оли.

Та отрицательно качает головой.

— А ты, Матвеев?

— Немного, — помедлив, отвечаю я. На самом деле печатать слепым методом я научился еще в 2000-х, когда писал на ноутбуке рефераты и курсовые. Но на механической машинке печатать не довелось.

— Ну, давай, — вожатая указывает на стул. — Покажи, на что способен.

Сажусь, заправляю бумагу. Клавиши тугие, непривычные после компьютерной клавиатуры. Тем не менее, я довольно лихо отстукиваю первый абзац.

— Молодец! — восклицает Анна Андреевна. — Ты прямо как секретарь-машинист. Где обучился?

— В школе, — отвечаю, продолжая печатать. — У нас кружок был. Юных секретарей-машинистов.

Анна Андреевна и Оля стоят у меня за спиной. Я чувствую запах духов вожатой — что-то легкое, цветочное. Кажется, этот же запах я ощущал во сне, когда непослушными от волнения руками срывал трусики с Анны. Встряхиваю головой, стараясь не отвлекаться. Клавиши стучат.

Через двадцать минут выстукиваю последнюю строчку, вытягиваю лист и отдаю Оле.

— Проверь, нет ли опечаток.

Пока Синявина водит пальцем по строчкам, я откидываюсь на спинку стула и разминаю пальцы — чуток затекли с непривычки. Подняв глаза, встречаюсь взглядом с Анной Андреевной. Ее скулы слегка розовеют, и она начинает смотреть в окно.

— Всё чисто! — торжественно сообщает Оля. — Ни одной ошибки.

— Отлично, — говорит Анна Андреевна, забирая у Синявиной машинописный текст. — Идемте, отдадим Гвоздеву.

Редакция газеты «Салют, Орленок!» располагается в соседнем лагере, в «Стремительном». До него идем пешком. По пути встречаем десятый отряд, который под руководством Владилена Львовича играет в волейбол на пляже. Раздаются веселые крики, взмывают в воздух загорелые тела. Мне становится завидно.

— А эти опять отлынивают! — весело орет Ларионов, завидев нас. Отвлекшись, Колька получает удар мячом по лбу. Все, включая Ларионова, смеются.

— Мы в редакцию, Владилен Львович! — сообщает Анна.

На ее напарнике — только синие короткие шорты. Торс Владилена крепок, бицепсы и грудные мышцы хорошо развиты. Я с неожиданной злостью думаю о диванчике в вожатской — интересно, не используют ли его Владилен и Анна не по прямому предназначению? Тут же одергиваю себя: это не мое дело, и, более того, вожатая мне не нужна. Я скоро уезжаю из «Орленка» в большой мир и большую жизнь. И все-таки тот диванчик беспокоит…