Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 24

— Ребята, кто хочет пить, подходим сюда! — громко сообщает Анна Андреевна.

Пионеры тянутся в конец салона, где наша вожатая наделяет их живительной влагой.

— Ну, Денис, ты идешь? — нетерпеливо спрашивает Оля.

— Угу.

Поднимаюсь со своего места. Покачиваясь и опираясь на бока кресел, на которых сидят пионеры, направляюсь к Анне Андреевне.

Вожатая сидит на заднем кресле, держа в руках большой термос и пластиковый раскладной стаканчик.

— Держи стакан!

Беру в руки стакан, протягиваю ей. Анна начинает наливать питье из термоса. Вожатая так близко, она так красива, что ею невозможно не любоваться.

Анна заканчивает наливать мне напиток и поднимает голову. Я отвожу взгляд слишком поздно. Идеальные по рисунку строгие скулы вожатой розовеют.

— Ну, пей, раз пришел, — говорит она излишне строго для того, чтобы я поверил в ее строгость.

Одним долгим глотком осушаю стакан. В нем — яблочный сок.

— Спасибо, Анна Андреевна, — протягиваю ей стакан.

Вожатая принимает посуду, касаясь пальцем моей руки. Случайно ли это? Не знаю.

— Дениска, ты как слон на водопое, — раздается позади голос Синявиной. — Долго еще? Попил — и иди. Я тоже хочу.

Пропускаю Олю в проходе и возвращаюсь на свое место. Анна взволновала мое подростковое, слабое сердце, и чтобы угомонить его, смотрю в окно, за которым мелькают деревья, спускающиеся со склонов будто горцы в зеленых папахах. Слева, за горами — Краснодар, а если ехать прямо, за Туапсе, то попадешь в Сочи, Сухуми, в Тбилиси. Можно и в Чечню, если есть желание.

Возвращается Синявина. Спокойно поднимаюсь (волнения как ни бывало) и пропускаю ее к окну. Как раз с возвышенности открывается великолепный вид. Потемневшее к вечеру море озарено все еще высоким, но уже заалевшим солнцем. Геленджикская бухта, Геленджик. Треть пути позади.

— Красиво, правда? — спрашивает Оля.

Я киваю. Мои прежние глаза видели много чудных закатов — в Турции, в Таиланде, во Вьетнаме, — но этот скромный закат над Геленджикской бухтой мне почему-то нравится больше.

Ребята устали. Многие спят, откинув головы на подголовники, или прикорнув на плечо товарища. После Геленджика начинает позевывать и Синявина. Наконец, не выдерживает и, свесив голову на грудь, засыпает. Копна светлых волос закрывает ее лицо.

Какое-то время я смотрю в окно через плечо Ольги, думая о своем. Творческие амбиции у меня были с раннего детства. В шесть лет начал писать, мечтал стать писателем. В подростковом возрасте к писательской мечте прибавилась еще одна фантазия — кино. Я захотел стать актером, режиссером или, на худой конец, сценаристом. Смотрел массу фильмов, даже книжки какие-то по этой теме почитывал.

Думал поступать во ВГИК, но мать отговорила — боялась, не поступлю, заберут в армию. В результате поступил в педагогический, стал историком. Но ведь и актером в конце концов стал, правда, совсем не таким, как мечталось. Работал, что называется, не лицом, а совсем другим местом.

Но вот мне снова пятнадцать, у меня есть шанс попытаться стать кем угодно, тем более, с теми знаниями и умениями, которыми обладаю.

Отворачиваюсь от окна в сторону салона, отыскиваю глазами Анну Андреевну. Спит, подперев голову рукой. Хороша, ничего не скажешь! Вот она, натуральная красота советской девушки! Никакой косметики, и, уж тем более, никакого силикона.

Вспоминаю, как моя жена Ангелина огорошила, явившись домой с новыми силиконовыми сиськами. Губы, а, если точнее, настоящие губища, она себе сделала еще раньше. И ринопластику сделала, — все-то ей собственный нос, на мой взгляд, премилый, не нравился.

Открыв Геле дверь, я едва не спросил: «Вам кого, женщина?». Супруга моя была похожа на силиконовую куклу, что продают на китайских сайтах.

Хорошо, к тому моменту наши с Гелей отношения охладели и все стремительно катилось к разводу. Так что мне и не особо было жалко погубленной идиотской модой красоты.

Внезапно Анна открывает глаза. Не мигая, смотрит на меня. Кончики ее губ медленно ползут вверх. Вожатая улыбается и, легко поднявшись с места, направляется прямо ко мне.

Я сижу ни жив ни мертв, сердце колотится так, будто готово провалиться в прочные сандалии «Скороход» из темной кожи. Она все поняла, и сейчас меня ждет жесткий нагоняй. Вот так попал ты, Дениска Матвеев!

Анна Андреевна подходит, и, ухватившись за подлокотник, смотрит мне прямо в глаза. Я вжимаюсь в кресло, не в силах отвести взгляд.

— Денис, а ведь я все давно поняла, — будничным тоном говорит она.

— Матвеев! Денис!

Открываю глаза. Вижу Синявину. Бросаю взгляд на Анну Андреевну — она как ни в чем ни бывало спит на своем месте.

— Ты чего стонешь как тюлень? — спрашивает Оля.

— Я? — протираю глаза.

— Ну, не я же! — пожимает плечами Синявина.

Смотрю на свою попутчицу и, неловко улыбаясь, выдавливаю из себя:

— Да, так, приснилось, как я охотился на тюленей в Арктике. С Андреем Некрасовым, автором «Капитана Врунгеля».

Оля хмыкает и достает свой блокнот.

Глава 13

Пока я спал, мы добрались до Лермонтово. За окном — сумерки, ветви деревьев нависают над дорогой, как щупальца фантастических существ.

— Который час?

Оля смотрит на часы:

— Восемь ровно.

Автобус сбавляет скорость и подъезжает к автовокзалу, у которого мы останавливались утром. Сейчас здесь пустынно, лишь фонарь освещает скамейку, на которой сидела бабуля, угостившая меня яблоком.

Водитель тормозит и, оглянувшись, сообщает:

— Остановка — десять минут. Всё делаем по-быстрому.

Воздух на улице густой, насыщенный морской влагой.

— Бррр! — поеживается Синявина. — Как свежо!

На руках у нее явственно проступает гусиная кожа.

Пионеры под бдительным присмотром вожатых спешат в здание вокзала. Разговорчиков, пересмешек практически нет — все устали, все хотят поскорее домой. В «Орленок».

Дождавшись своей очереди в мужской туалет, делаю свои дела и спешу в автобус, не дожидаясь Ольги: уж очень прохладно на улице.

Сажусь у окна. Приходит Синявина, плюхается на место рядом.

— Как есть охота, — говорит по-простому.

Тут она права. Молодое тело требует еды, но не похоже, чтобы в автобусе был запланирован еще один перекус. Теперь уже до «Орленка», а там наверняка покормят — не оставлять же скитальцев без ужина.

Возвращаются вожатые. По головам пересчитывают «орлят» — все на месте.

Автобус выруливает от вокзала, выезжает на трассу. Водитель дает по газам, и Лермонтово быстро остается позади.

Уличная прохлада начисто отбила сон. Пионеры разговаривают, смеются.

— Ребята, запевай, веселей доедем! — подает голос костлявая вожатая из «Стремительного», и тут же начинает неожиданно приятным голосом:

Видно, нечего нам больше скрывать,

Всё нам вспомнится на Страшном суде.

Эта ночь легла, как тот перева—а—ал,

За которым — исполненье надежд.

Пионеры, и сидящая рядом со мной Синявина в том числе, с удовольствием подхватывают. Я певцом был никаким — голос слабый, медведь на ухе потоптался знатно, — поэтому в общий хор не включаюсь, хотя и песню прекрасно знаю — это Юрий Визбор, «Осенние дожди». Написана в 1970-ом, а значит, сейчас пользуется наивысшей популярностью.

— Ты чего, — шипит Оля, толкая меня в бок. — Пой!

Ну, ок. Потом только не жалуйтесь.

Видно, прожитое — прожито зря,

Но не в этом, понимаешь ли, соль.

Видишь, падают дожди октября,

Видишь, старый дом стоит средь лесов.

Мы затопим в доме печь, в доме печь,

Мы гитару позовём со стены,

Всё, что было, мы не будем беречь,

Ведь за нами все мосты сожжены,

Все мосты, все перекрёстки дорог,

Все прошёптанные тайны в ночи.

Каждый сделал всё, что мог, всё, что мог, —