Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ), стр. 23

Несколько дней я ждал визита милиции, но единственным последствием для меня стало то, что Аня Лаврова прекратила со мной все отношения. И я ее понял: уж очень жестко я тогда «уродовал» поверженного противника. Со стороны это наверняка смотрелось страшно.

Но вот, похоже, мне придется выпустить на волю того «зверя», что уложил двух амбалов в 90-х. Вот только вместо крепкого и подкаченного тела юного боксера Сереги Савина, в данный момент у меня в наличии тощее и слабосильное тело юного корреспондента Дениски Матвеева. Впрочем, выбирать не приходится.

Что ж, будем действовать по той же схеме. Делаю шаг вперед, закрываю спиной Олю. Только я собираюсь броситься на «Промокашку», за спиной раздается шум двигателя, а затем — сигнал.

Оборачиваюсь. «Москвич-412» оранжевого цвета, в нем — мужик лет сорока. Смотрит на нас сердито: дескать, чего дорогу загораживаете.

Леха тут же отступает, возвращается к Костяну и как ни в чем ни бывало продолжает ковыряться в двигателе.

— Пошли, — говорю я Оле, и, обойдя «Москвич», мы устремляемся к выходу из гаражного кооператива.

В переулке я позволяю себе перевести дух: легко отделались, повезло. Эта ситуация — хороший звоночек мне. Нельзя забывать, что, помимо хорошего, в СССР, как и в любой другой стране, было немало и плохого. Например, такие вот малолетние гопники, как «Промокашка». Нужно быть начеку и оставить в прошлом идеалистические представления о Союзе.

Синявина до сих пор не пришла в себя, глаза — дикие, руки дрожат.

— Матвеев, — выдыхает она. — Ты видел? У него зуб золотой! Настоящий уголовник!

— Видел, — киваю я, оглядываясь. Погони нет.

Быстро шагаем по переулку в сторону улицы.

— А ты смелый, — говорит Оля. — Другой бы, мне кажется, наутек бы пустился. Ларионов, например.

— Угу, — отзываюсь. — Который час?

Она смотрит на часы и бледнеет как полотно.

— Дениска, бежим скорее!

Мы срываемся с места и несемся по тротуару мимо цветущих каштанов. Наш автобус уже пять минут как должен был уйти!

Но, конечно, автобус не ушел. «Орлята» уже сидят на своих местах. Кто-то облизывает мороженое, кто-то разглядывает купленные в киоске «Союзпечати» сувениры. Рядом с открытой дверью — водитель и Анна Андреевна.

Как только мы показываемся из-за Дома офицеров, вожатая устремляется нам навстречу.

— Матвеев! Синявина! Вы с дубу рухнули? Где вы бродите?

— Извините, Анна Андреевна, — выдыхает запыхавшаяся Оля.

— Живо в автобус!

Мы забираемся в салон. По-джентльменски уступаю место у окна Синявиной, сам сажусь рядом. Автобус трогается. Несколько минут едем по городу мимо домов, памятников, деревьев, редких прохожих на тротуарах. Но вот сверкает зеркальной поверхностью Цемесская бухта, «Икарус» выбирается на трассу, и вскоре Новороссийск остается позади.

Я смотрю в окно. Наглая физиономия «Промокашки» стоит перед глазами. Эх, даже жалко, что не удалось хорошенько врезать по этой роже, поучить парнишку уму-разуму. Может, станет умнее и поймет, что гнобить тех, кто слабее, не всегда безопасно.

— Матвеев, а ты где в Москве живешь? — спрашивает вдруг Оля.

— В Новых Черемушках.

— А метро у вас есть?

Этот вопрос ставит меня в тупик, так как не знаю, была ли открыта станция к 1974 году.

— Есть, — отвечаю.

Надо будет уточнить, так ли это.

— А я — на Новослободской.

Говорит с гордостью, и я ее понимаю. В мое время жить рядом с кольцевой станцией метро тоже было престижно. И квартиры были дорогие, — наверняка, подороже, чем сейчас.

— Хороший райончик, — отзываюсь я.

— Бывал у нас? — оживляется Синявина.

Да, бывал, бывал, конечно. Особенно запомнилось посещение в 2006-ом году. Мы снимали тогда новый фильм в Селезневских банях. Как же он назывался? Ах, да, «Нежные глотки». В главных ролях — я, моя жена Ангелина Барышникова, которую любители порнухи из «нулевых» и «десятых» знают под псевдонимом Angel Lust, и еще одна девушка была, блондиночка такая, имя не помню.

Режиссером был Дирти Ди — ну, или Руслан Ивкин, забавного вида толстячок, которому съемки так надоели, что он, изредка на нас поглядывая, читал «Ночной дозор» Лукьяненко.

Блондиночка была очень хороша, я малость завелся и вышел из образа, слишком увлекшись ублажением новой актрисы. Ангелина приревновала, устроила истерику и отказалась сниматься.

Дирти Ди только плечами пожал: завтра, мол, доснимем. Геля оделась, бросила — «Жду в машине», и убежала.

Блондиночка вся в слезах — тоже. Насколько знаю, девчонка из порно ушла, карьеры в этой «индустрии» не сделала. И слава Богу.

Мы с Дирти Ди собрали аппаратуру. Я у него книжку попросил. Прочел за ночь, понравилось больше чем фильм с Хабенским.

Фильм, кстати, доснимать не стали — так, с ревнивой истерикой Гели, выложили на сайт. В итоге «Нежные глотки» студии принесли больше бабла, чем все фильмы, снятые в тот год.

— Бывал, — говорю. — С матерью в музей ездили.

— Достоевского?

— Ага.

— Мы с родителями тоже там были.

Я хочу спросить, кем работают ее родители, но проглатываю вопрос, — у меня нет цели дружить с Синявиной, и, тем более, я не хочу, чтобы девчонка в меня втрескалась. Потом проблем не оберешься, а у меня в СССР свои цели.

Отворачиваюсь к окну, но Оля намека не понимает.

— Денис, а когда начнем репортаж писать?

— Завтра в библиотеке, — отвечаю. — Но ты уже можешь начать.

Оля достает блокнот. Пару минут сидит, кусая острыми белыми зубами карандаш. Вздыхает и прячет свою канцелярию в сумку — понятно, не идет пока работа.

Некоторое время едем молча. За окном проплывают знакомые уже пейзажи: то море, то горы, то опрятные домики придорожных поселков.

Стараюсь думать о том, кто живет в этих домиках, но невольно прокручиваю в голове события дня. Встреча с ветеранами — это было невероятно! Меня, испорченного пришельца из 21 века, проняло до глубины души. И одновременно — стычка с тем гопником в гаражах. Хороший контраст: герои, которые защищали страну, и паразиты, которые в этой стране иногда встречаются. СССР — он разный. И чем дальше, тем, очевидно, больше различных граней я буду видеть.

В салоне начинается какая-то движуха. Вожатые — наша Анна Андреевна и высокая костлявая девица из «Стремительного» — поднимаются со своих мест, идут в конец автобуса, долго там возятся, а затем начинают что-то раздавать пионерам. Что они раздают, становится понятно сразу.

— Еда!

— Наконец-то!

С последним воплем я полностью солидарен — наконец-то. Под ложечкой давно и основательно сосет: почти целый день на двух пирожках и пирожном. Пора, в самом деле, подкрепиться. Интересно, что там несут вожатые?

— Держи, Денис, — Анна Андреевна протягивает мне небольшой сверток, затем еще один, точно такой же. — А это Оле передай.

Вожатые следуют дальше, наделяя пищей оголодавших «орлят». Но что же там? Разворачиваю лоснящуюся от жира бумагу, и тут же мне в нос ударяет запах мяса. Рот мгновенно наполняется слюной. Вот она, товарищи! Советская колбаса. С салом. Значит, любительская.

Колбаса зажата между двумя кусками «бородинского». Все по-простому, ничего лишнего. И не надо больше ничего.

Кусаю. Мама дорогая! То, что я ел в 2026 году — это что было вообще? Что за продукт? Кто вообще мог назвать его колбасой? Вот она, колбаса!

Закрываю глаза, пытаясь осознать этот вкус. Он не навязчиво-яркий, как у знакомого мне продукта. Вкус советской колбасы — насыщенный, плотный и какой-то… деловитый что ли. Не могу объяснить. Это нужно пробовать! В этой колбасе ты сразу чувствуешь — вот оно мясо, вот оно — сало. И легкий привкус какой-то пряности. Кардамон, что ли.

Доедаю бутерброд, сминаю бумажку. В желудке разливается сытость — настоящая, основательная. А ведь бутер-то был совсем небольшой.

— Бумажки давайте.

Костлявая вожатая из «Стремительного» протягивает мне ведерко. Бросаю бумажку. То же самое делает Оля.