Реки лжи. Течение, стр. 4
Уилберт выждал пару секунд, прежде чем ровно ответить:
– А вы прекрасно выглядите, мадам.
«Мадам» в свое время тоже стоило ему немало шрамов, но от такого удовольствия не отказываются.
На следующий день Моргану хоронили под проливным дождем, в закрытом гробу. Шептались, что лошадь, сбросив ее, проволокла девушку по земле несколько десятков ярдов. Уилберту хотелось свернуть шеи охотникам до таких обсуждений. Моргане едва сравнялось шестнадцать, и то, что произошло, было ужасно и без всех этих подробностей, пересказываемых с плохо скрываемым удовольствием.
Ламберт стоял рядом, с трудом сдерживая слезы. Брат отличался добрым сердцем и присутствовал на похоронах впервые. Уилберт же в пять лет успел схоронить мать и обладал до отвращения хорошей памятью. Его мысли носились от этого дождливого ветреного дня к тому, другому, и он почти не слышал бормотания священника. Промысел, прощение, встреча за гробом… Церковь была единственной организацией, которой годами и веками платили за обещания.
Уилберт вспомнил короткий взгляд Морганы, когда та обогнала его на самом выезде из аллеи. Он был слишком занят попытками удержаться в седле на галопе, чтобы суметь разобрать выражения ее лица. По большей части это было даже не зрительное впечатление, а ощущение, будто его вдруг погладили.
Моргана, надо признать, умела поставить в тупик.
Он впервые встретил ее тринадцатилетней, и уже тогда эта молчаливая девочка почему-то хотела его защищать. Она была умнее Ламберта, который за тем обедом ничего не понял, и смелее его самого, который понял все, но не решился этого прекратить. Демонстративно колотить посуду следовало ему, а не Моргане, которая сама тряслась как лист. Наверное, это называлось «мужеством отчаяния». Уилберт читал о нем в книгах, но сам не обладал таким качеством.
Он предпочитал как можно реже мысленно возвращаться к тому дню. Впервые Уилберт попытался покончить с собой в семь лет, ребенком запертый в комнате во время ночной грозы. Во второй – уже вполне холодно и осознанно – в тринадцать, когда понял, что ходить как человек больше не сможет, и тогда ему почти удалось. В семнадцать, после званого обеда у Монфоров, он предпринял бы третью попытку, наверняка успешную, но Моргана помешала этим планам осуществиться.
Едва ли на охоте она обернулась из удовольствия показать, как легко ей удалось вырваться вперед. Все произошло быстро, и Уилберт даже не успел окликнуть Моргану. Что она собиралась ему сказать? Знала что-то? Прощалась?
Не могла же она хотеть умереть. Хотя, если внимательно посмотреть на графа де Монфора, пожалуй, могла.
Три года назад, за пару часов до того самого проклятого обеда, на выходе из графской конюшни Уилберт буквально затылком почувствовал, что кто-то смотрит ему вслед, и обернулся. Те несколько секунд, которые Моргана стояла в полутьме, прежде чем окончательно шмыгнуть во мрак, он – совершенно опешивший – чуть ли не грелся под ее взглядом. В нем не было того безусловного осуждения, которым его щедро окатывал остальной мир. Словно бы Моргана не считала его выродком. Семнадцатилетний Уилберт впервые покраснел от какого-то странного чувства, напоминающего стыд. И позже задумался над невообразимой ранее вещью: а может ли хромоногое эльфское отродье нравиться девушкам? Мысли мгновенно понесли его к дочери соседа по имению, Анне Блэкмур, и встретившийся по дороге отец посоветовал ему стереть улыбку, джентльмену не подобающую. «При вашем лице и статусе». Спасибо, хоть про ногу не напомнил, будто Уилберт не видел в зеркале своего лица и не был осведомлен о своем статусе. Одноклассники ему все отлично рассказали, а потом и показали. Ему, конечно, удалось своротить пару носов, а одному даже сломать руку, но с лестницы скатился он, и калекой тоже остался он.
Священник наконец прекратил бубнить. Уилберт перевел взгляд на гроб.
Чего бы ни обещала церковь, земная любовь кончалась землей. Только ненависть давала плоды и цвела несколько поколений, как плесень в темном погребе. Все хорошее и чистое, что было в этом мире, стремилось отсюда уйти. Он закрыл глаза и как наяву увидел мать, белую, белее атласной обивки гроба. За час до смерти у нее пошла горлом кровь, и она потеряла ее так много, что румяна уже не могли помочь.
Во время прощальной церемонии леди Гримвуд лежала в открытом гробу. Отец не отказался от удовольствия в последний раз выставить на всеобщее обозрение свой лучший трофей: первую красавицу Лондона, которая из всего обилия поклонников предпочла выскочку, чей дед купил титул и полуразвалившийся дом, ныне гордо именуемый поместьем. «Союз небесного ангела и несгораемого сейфа», – шутили об их браке. Уилберт лучше всех на свете знал, как мало смешного вышло из этой истории.
Ангел продержалась меньше семи лет. К последнему году только служанка, вовремя сообразившая, что происходит неладное, сумела вырвать из рук ангела ножницы. Отец сделал матери замечание на предмет недостаточно широкой улыбки, а она очень его любила и каждое слово воспринимала предельно серьезно.
Уилберт вздрогнул и распахнул глаза. Роскошная крышка гроба из красного дерева. Даже похороны дочери граф де Монфор превратил в ярмарку тщеславия. А она лежала под вензелями и белыми розами, совсем одна. Он был рад, что не видит мертвого лица Морганы.
Или все же видел. Морган де Монфор – страшноватая, до синевы бледная копия сестры – смотрел на него, не мигая. Он стоял довольно близко, и Уилберт разглядел широченные зрачки, почти затопившие светло-серую радужку. В глазах графского сына стояло что-то глубоко болезненное.
Уилберт дернул щекой и отвернулся. Взгляд Моргана он чувствовал как крик, бьющий в уши. И ему очень хотелось, чтобы взгляд наконец замолчал. Здесь находилось порядочно людей, и пялиться именно на него было вовсе не обязательно. Он ровно так же не мог ничем помочь Моргану, как и все остальные.
Гроб оторвали от земли и медленно понесли в фамильный склеп. Ноги носильщиков проваливались в размокшую от дождя почву, мерзко хлюпало. Священник вновь забормотал что-то пустое и скучное, как повторяющийся сон, где бегаешь от двери к двери, и за каждой – глухая кирпичная кладка.
Уилберт из-под ресниц оглядел толпу. Конечно, из господ плакал один Ламберт. Морган наконец перестал на него смотреть. Ему сделалось настолько дурно, что кто-то из мужчин взял наследника под руку и повел прочь. Того шатало, как пьяного, и он едва передвигал ноги.
Впрочем, если бы умер Ламберт, он, Уилберт, наверное, лег бы на гроб, как собака, и там бы издох. Удивляться настоящему горю не следовало, пусть они и жили в мире, где батистовые платочки подносили к сухим глазам, а испанские ведьмы заказывали траурные наряды у самых модных портных.
Уилберт смотрел вслед удаляющейся процессии.
«Бедная Моргана».
«Видишь все и ничего не замечаешь. Бедной Моргане стерли лицо».
Он, вздрогнув, обернулся в поисках острослова, который посмел так пошутить. А потом понял, что никто их не нагнал и рядом с ним стоит лишь Ламберт, усиленно изображающий, что глаза у него слезятся от ветра.
– Пойдем, пока отец нас не потерял, – прошептал брат.
«Нас». Ламберт всегда был к нему добр.
– Идем.
– Ты видел Моргана?
– Глаза у меня, как ты мог заметить, есть. Причем исправный комплект.
– С Морганом что-то неладно. Он ни слова не сказал за все похороны.
Уилберт кивком показал на удаляющуюся толпу и дорожку, ведущую к склепу. Он мог бы спросить, а что вообще «ладно» в месте, где только что похоронили девушку в цвете лет, но Ламберт к шестнадцати годам сумел сохранить повадки ласкового щенка, готового обожать все кругом, и просто не понял бы. У них было пять лет разницы, и целая пропасть, разделяющая тех, кто всеми любим и любит сам, и тех, кто напрасно оказался в этом мире. Туда, где жил его брат, слова Уилберта не долетали.
Может, оно и к лучшему. Уилберт понятия не имел, была ли непреклонная враждебность реальности естественной константой, существующей для всех, или сводилась к происходящему в его разуме, а значит, возможному наследственному безумию.