Реки лжи. Течение, стр. 5

– Как скажешь, ты знаешь его лучше. Это твой друг, а не мой.

– Он был бы рад и с тобой дружить.

– О да, я, бесспорно, приятный собеседник и к тому же прекрасный партнер по лаун-теннису.

Ламберт упрямо боднул воздух головой, но так ничего и не ответил.

На своих похоронах Моргана продрогла до костей. Она надеялась, что подхватит простуду и та перейдет в воспаление легких, которое убьет ее в пару недель. И делала для этого все, что было в ее силах, жадно глотая холодный воздух.

Но то бесконечное одиночество, в которое погрузилась ее жизнь, по-видимому, уважали даже болезни и смерть. Они не приходили, сколько она потом ни прижималась лбом к холодным стеклам и ни дышала у раскрытых оконных створок.

На больший протест ее смелости не хватало. Да и отец позаботился, чтобы окна в ее спальне – бывшей спальне Моргана – зимой заколотили намертво, оставив крохотную форточку. Она сутки напролет сидела в этом гробу, спускаясь лишь тогда, когда отец требовал спуститься. Очень много курила. Граф сказал, что, если она не посадит голос до весны, он решит проблему при помощи кислоты или щелочи. Зная его, Моргана ни секунды не сомневалась, что так и случится.

Пока голос не сделается низким, ей запрещалось разговаривать на людях. Даже со слугами.

Осень перешла в зиму, а потом белое безмолвие сожрало пространство за окнами и само время. Серые ночи были немногим темнее, чем серые дни. Моргана не знала, подслушивает ли отец ее сны, поэтому на всякий случай перестала говорить даже в них. Просила у Моргана прощения за то, что взяла его лицо и имя, выводя слова на зеркале.

В середине марта Морган с той стороны написал, что не в обиде.

Течение

Дым и зеркала

1

Восемь лет спустя

– Морган, прошу, тебе ничего не стоит позевать с нами час-другой.

– Не притворяйся, что тебе понятна концепция стоимости, Ламберт.

Моргана по привычке говорила тихо и смотрела чуть выше глаз собеседника. То, что восемь лет назад было преступлением ее отца, стало ее преступлением. Ублюдок гнил в могиле четвертый год и, раз уж она не нашла в себе сил сразу пойти в Скотленд-Ярд и сознаться в обмане, она была соучастницей, а не только жертвой.

– Ну, прошу, на пару вечеров.

– Ламберт, спиритуализм – это химера.

Вот уж о чем Моргана была осведомлена лучше всех на свете. Морган был рядом с ней ежечасно, и для этого не требовалось вызывать экстрасенсов и прочих специалистов по вращению столов и тарелочек.

– Да не в спиритуализме дело. Если ты там покажешься, то и Берти будет прилично прийти. А вечер организует наша подруга детства. Он обрадуется возможности вспомнить старые времена…

«Так пусть пригласит Анну Блэкмур на чашку мышьяка. Этот файф-о-клок я готова проспонсировать и даже сама сервирую стол».

– Твоему брату прилично прийти в любое место, которое он сочтет приличным. По-видимому, он того же мнения об этом «оккультном сообществе», что и я.

– Почему ты отказываешься? – Ламберт смотрел на нее взглядом доброй и умной собаки, которая не понимала, почему с ней отказываются играть. Карие глаза, предельно разнившиеся с сине-серыми и холодными, как осень, глазами брата, прекрасно для этого подходили.

«Потому что в день его свадьбы я приду в церковь и вышибу мозги сперва невесте, а потом себе, вот будет веселье в покойницкой!»

– Потому что в богоспасаемом Лондоне больше сотни клубов и салонов на любой вкус и кошелек. И вовсе не очевидно, почему мне следует посетить непременно этот и непременно завтра.

– Морган, ну я прошу тебя, один раз.

«Каждый выход в свет – потенциальный риск. А уж выпишут мне билет в Пентонвилл или в Бедлам – это как повезет, дядюшка последнюю сорочку продаст, лишь бы я поскорее свернула шею и не мешала передаче титула и земель».

– Почему твой брат не пойдет, раз хочет?

– Партнеры по Сити не поймут. Ты себе представить не можешь, с какими занудами Берти вынужден водиться.

«Я бы тоже не стала иметь дела с судоходной компанией, владелец которой верит в каких-то фантомов помимо банковских процентов да духа честной коммерции».

Идея посетить очередное то ли спиритическое, то ли спиритуалистическое собрание, на сей раз патронируемое самим бароном Блэкмуром, не вызывала у Морганы ни малейшего энтузиазма. Но Ламберт, ее единственный друг, по счастью достаточно слепой, чтобы не заметить, как он перешел по наследству, заслуживал некоторого внимания к своим просьбам. Если бы это дело не способствовало возможному сближению Уилберта и Анны Блэкмур, Моргану бы и минуту не пришлось бы уговаривать. Однако самой ковать цепь, на другом конце которой могли зазвенеть свадебные колокола барона Гримвуда, – нет. В ночных кошмарах она и без того их слышала.

Золотой свет вокруг Уилберта так и не потускнел. Пожалуй, этот свет да брат в отражениях и составляли все постоянное в ее существовании, которое Моргана жизнью бы не назвала. Но кое-какие контуры за сиянием она уже различала, и хорошего там было мало. Барон Гримвуд-старший опочил в мире, едва Уилберту исполнилось двадцать четыре. На оглашении его последней воли случился скандал настолько громкий, что эхо, преодолев стены загородного особняка, достигло столичных гостиных и газет средней руки. Все состояние отходило старшему сыну, а младшие дети и вторая жена барона не удостоились и строчки в завещании. Войдя в права наследства, Уилберт выделил им достойное содержание. Пилар, имевшая собственный капитал в Испании, гневно отказалась, разругалась с пасынком, едва ли не публично обвинив его в подлоге, и демонстративно покинула Гримвуд, забрав с собой несовершеннолетних на тот момент сына и дочь. Уилберт, в его годы оставшийся один в огромном особняке и при огромном состоянии, не закутил и не зачастил в Лондон, а продолжил кропотливо вести дела отцовской судоходной компании. По крупицам собирал и без того немногочисленные связи (факт купленного меньше века назад титула и торговая стезя прадеда давали о себе знать), исправно посещал сессии парламента. Уилберт как будто еще надеялся сдать экзамен по дисциплине «социальный успех», и Моргане оставалось только догадываться, папеньку какой из местных девиц он готовится встретить в роли сурового экзаменатора.

Ненавидела она на всякий случай всех, а Анну Блэкмур – особенно сильно. Они были ровесницы, и мысль, что та уже года четыре как могла осчастливить какого-нибудь обладателя титула и кошелька, но все чего-то ждала, Моргану нервировала. Дворянину лишь в третьем поколении единственная дочь барона старой фамилии не досталась бы, но папенька, как показывала практика, мог и умереть, а потом Анну едва ли остановили бы светские условности. Моргану на ее месте точно не остановили бы.

Отец здорово над ней посмеялся. Даже после его смерти она не могла распорядиться своей судьбой так, как хотела. Прийти к Уилберту и сказать: «Меня восемь лет заставляли танцевать мужские партии на балах и посещать джентельменские клубы, не говоря уже о том, что ваш брат таскал меня по борделям, я курю и вижу призрака, но я буду вам хорошей женой»? С тем же успехом она могла повеситься на дереве перед его окнами. Это, по крайней мере, избавило бы ее от лишнего позора.

– Морган, ну пожалуйста, – напомнил о своем присутствии Ламберт.

Моргана подошла к окну. Стоял конец осени, приближался сезон туманов. В мареве по ту сторону светло-серого было еще больше, чем бурого, но ждать оставалось недолго. После того, как ее год держали в заколоченной комнате, точно животное, Моргана ненавидела ставни, шторы и прочие драпировки. По счастью, денег, полученных ею после смерти отца, хватило бы, чтобы застеклить весь Лондон и мыть окна трижды в день до второго пришествия Спасителя. В идеально вычищенных стеклах она видела грустного брата. Морган, конечно, хотел бы, чтобы она помогла Ламберту: это был его единственный друг.