Крот Курской дуги (СИ), стр. 46

Мы приехали в полдень, и Бабичев показал на скат.

- Проход. Двенадцать метров. К шестнадцати ноль-ноль.

- Ширина двенадцать? - переспросил я.

- Танки пойдут.

Я поглядел на скат.

Скат был длинный, метров четыреста, ровный, как стол, и просматривался с гребня насквозь.

- Товарищ лейтенант. Днём тут работать нельзя.

- Знаю.

- Нас положат на первой сотне.

- Знаю, Ковалёв.

Он повернулся ко мне, и я увидел, что он не спал столько же, сколько я.

- Артиллерия отработала гребень в одиннадцать, - произнес он. - По донесениям, огневые подавлены. Пойдёте под дымами.

- А ежели не подавлены?

- Тогда, - отозвался лейтенант. - Тогда сработает дым.

Дым сработал.

Наполовину.

Первые сто пятьдесят метров мы прошли в белой мутной каше, где не было видно вытянутой руки, и это оказалось хуже, чем под огнём: щуп щупом, а глаз в дыму не работает совсем, и приходилось идти вслепую в двойном смысле.

Потом ветер сдвинул завесу, и по нам ударил миномёт.

Мы залегли и лежали двадцать минут в неглубокой ложбинке.

Одного из новых убило. Прокудина зацепило в бок - не тяжело, вскользь, он потом сам себе замотал и не пошёл в тыл.

- Гаврилыч, в санбат.

- Не пойду.

- Иван Гаврилыч, это приказ.

- А я не пойду, - отрезал печник, затягивая на себе бинт зубами и одной рукой. - Товарищ командир отделения, вы меня извините, но я не пойду. У нас нынче четверо на полосу, а ежели я уйду - трое. А трое эту полосу до вечера не пройдут.

- Ты кровью изойдёшь.

- Не изойду, - он затянул узел. - Оно вскользь, я щупал. Мне бабка говорила: ежели рана поперёк, а не вглубь, то это не рана, а зарубка.

Он поглядел на меня.

- Товарищ командир отделения. Вы мне за это потом наряд дайте, ладно? Ежели живы будем.

А потом миномёт перестал, и мы стали работать дальше.

И я сразу же нашел.

Оно лежало на моей полосе - обыкновенная немецкая тарелка, противотанковая, вкопанная неглубоко, в старом слежавшемся зимнем ещё грунте.

Я обвёл её пальцами.

Потом обвёл ещё раз.

Потом лёг на бок и позвал:

- Ерофей Ильич.

Панкратов подполз.

- Что?

- Гляньте.

Он глянул и не сразу понял.

- Ну, тарелка.

- Ерофей Ильич. Как я её нашёл?

- Щупом.

- За сколько?

Он поглядел на меня.

- За сколько, Петя?

- За две минуты. Она лежит на глубине в две ладони, в мягком, точно посередине полосы. И её видно по просадке даже глазом, ежели поглядеть вдоль.

Панкратов молчал.

- За полгода, - продолжил я. - Грунт над ней просел и осел, а сверху пророс сурепкой. Сурепка растёт на рыхлом. Она тут одна на весь скат такая жёлтенькая.

Я показал.

Впереди, метрах в двадцати, на серо-зелёном скате виднелось ещё одно жёлтое пятнышко. За ним, левее, - ещё.

- Она поставлена так, чтоб её нашли, - произнес я.

Старшина очень медленно опустил голову на землю и уткнулся лбом в траву.

- Опять, - выговорил он.

- Опять.

- И где тогда настоящие?

- Не знаю. Но искать их будем не там, где сурепка.

***

Искали мы неправильно.

Полтора часа мы искали так, как искали бы всегда: щупом, по полосе, метр за метром, обходя жёлтые пятна сурепки и не находя ничего.

К половине третьего я снял четыре тарелки - все четыре с сурепкой, все четыре как на витрине.

И понял, что мы делаем ровно то, чего от нас ждут.

- Стоп, - велел я. - Все стоп. Отползаем назад, к ложбинке.

- Дык время! - не выдержал Гурьев.

- Иваныч, у нас полтора часа. За полтора часа мы этот скат не пройдём всё равно.

Мы отползли и залегли в ложбинке вчетвером.

- Слушать сюда, - начал я. - Мы ищем неправильно.

- А как правильно?

- Не знаю покамест. Знаю только, что все четыре, которые я снял, стояли на виду.

- Дык они ж под землёй были!

- Под землёй, - согласился я. - А над ними сурепка, а сурепку видать за сто шагов, и мы к ней ползём как на маяк.

Прокудин, лежавший рядом с забинтованным боком, приподнялся на локте.

- Товарищ командир отделения. А вы поглядите, куда мы не ползли.

Я повернулся к нему.

- Ты повтори.

- Дык чего повторять, - он поморщился. - Вы у меня в карьере пять дней спрашивали: где я решил, что не может? Вот и глядите, куда мы за полтора часа ни разу не сунулись.

Я приподнялся и посмотрел на скат.

И увидел.

Мы за полтора часа обошли все воронки.

Все до одной. Каждый раз, доходя до воронки, полоса аккуратно её огибала - потому что в воронке искать нечего, потому что там всё вывернуто, потому что там уже рвануло.

Четыре человека, полтора часа, восемь воронок - и ни один из нас ни разу не полез внутрь.

- Гаврилыч.

- Ну?

- Ты сейчас нас всех спас.

- Дык я ничего и не сделал, - растерялся печник.

А на самом деле, он сделал очень много...

***

Мы искали до половины четвёртого.

Мы нашли их в пятнадцать сорок, и когда я понял, где они лежат, я сел на скате, посреди белого дня, под возможным огнём, и минуты две ничего не делал.

Полез первым Гурьев.

Полез не потому, что я велел, я как раз собирался лезть сам, а потому, что он оказался ближе.

Он сполз в воронку по осыпающемуся краю, встал на четвереньки и начал щупать дно.

Мы лежали втроём наверху и глядели.

- Иваныч, - окликнул я. - Ты по кругу иди. От края к середине.

- Знаю, - донеслось снизу. - Не учи учёного.

Он работал минуты четыре.

Потом остановился.

- Ковалёв, тут земля другая.

- Чем другая?

- А вот чем, - он говорил ровно, слишком ровно, и я по этой ровности всё понял. - По краям осыпь свежая, рыхлая. А посередине слежавшаяся. Будто её сюда не взрывом набросало, а она тут лежала.

Я закрыл глаза.

- Иваныч, замри и не щупай больше.

- Дык я и не двигаюсь, я на коленках стою.

- И не щупай больше. Совсем не щупай. Лежи и жди меня.

Я сполз в воронку и лёг рядом с ним.

Земля посередине и правда была другая - плотная, серая, с прослойкой глины, которой в осыпи быть не могло.

Я снял верхний слой руками. По щепотке.

На глубине в ладонь пальцы нащупали брезент.

Не корпус - брезент. Мешок, обшитый по краю, с прошитыми ручками, набитый чем-то тяжёлым и плотным.

И от мешка вбок уходил провод.

Они лежали в наших собственных воронках.

В свежих. В тех, которые оставила наша артиллерия, когда в одиннадцать утра «подавляла огневые» на этом скате.

Немцы не могли их туда положить - воронок ещё не было.

Значит, они положили заряды заранее. Глубоко. Под теми точками, куда - по всем правилам, по всей артиллерийской науке - обязательно ляжет наша подготовка, потому что это единственные складки, где может стоять пулемёт.

Артиллерия отработала гребень, вскрыла грунт, сбросила сверху землю - и вывела заряды на боевую глубину.

Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.

Мы вынимали их четыре часа.

Восемь мешков, по восемь воронок, и в каждом мешке было столько, что от танка осталась бы только башня.

Гурьев работал со мной вторым номером, и на третьем мешке у него стали дрожать руки - не от страха, а от того, что он четыре часа держал их на весу.

- Иваныч, отдохни.

- Не.

- Отдохни, я говорю. Десять минут.

- Ковалёв, - он сел на край воронки и сунул руки под мышки, чтоб унять. - Ты вот скажи. Мы сейчас восемь штук вынули. А ежели б не вынули?

- Прошли бы танки и встали.

- Все двенадцать?

- Первые три. Остальные бы попятились.

Гурьев поглядел на скат - на длинный ровный скат, по которому через час должны были пойти наши.

- А ежели б мы по-старому работали? - спросил он. - Как в мае?

- По-старому мы бы четыре тарелки сняли и доложили, что чисто.

- За сколько?

- За час. Может, за сорок минут.

- И были бы молодцы, - обронил Иваныч.