Крот Курской дуги (СИ), стр. 45

Нюра ты маму береги. Скажи ей чтобы у окна не сидела, я это дело не люблю.

Писать буду теперь чаще, раньше не мог.

Ваш Петя».

Про то, что я тут не в первый раз соврал и не в последний, я тогда не думал.

Я думал только о том, что женщина в селе Каменка перестанет сидеть у окна и не более.

***

Утром я показал письмо Прохорову.

Не Нюрино - своё.

- Миша, погляди. Складно?

Он прочёл и вернул.

- Складно, товарищ командир отделения. Только коротко очень.

- Коротко и надо.

- Дык они ж ждут, - он поправил очки. - Мне мамка пишет: сынок, ты пиши длиннее, я твоё письмо читаю три раза и всё одно быстро кончается.

Я поглядел на листок.

Потом взял ручку и приписал внизу ещё три строчки - про то, что у нас в отделении есть Иван Гаврилыч, который до войны был печником и который кладёт печи так, что хозяин потом двадцать лет не нахвалится.

Прохоров прочёл и кивнул.

- Вот теперь хорошо, - заключил он. - Теперь она будет знать, что вы там не один.

***

Четырнадцатого вечером ко мне пришёл Тагир.

Пришёл сам, чего за ним отродясь не водилось, встал в двух шагах и стоял, покамест я не поднял голову.

- Юсупов, ты чего? Случилось чего?

Он помолчал секунд десять - как всегда.

- Письмо, - обронил он и протянул мне сложенный листок.

- Тебе написать?

- Да.

Я взял бумагу и карандаш.

- Кому писать будем?

- Матери.

Я послюнил карандаш и разгладил лист на колене.

Тагир поглядел куда-то поверх меня и молчал минуты полторы.

- Пиши: жив, - велел он наконец.

Я написал.

- Дальше?

- Всё.

- Тагир, ну хоть три слова напиши. Ей же читать нечего.

Он подумал.

- Пиши: жив, здоров, кормят.

Я написал и это.

- Дальше?

- Всё, - повторил он твёрдо.

Я поглядел на листок, где стояло четыре слова.

- Юсупов, а можно я от себя припишу?

Тагир насторожился.

- Что?

- Что ты у меня самый сильный в отделении и что без тебя мы бы половину работы не сделали.

Он думал долго - секунд двадцать.

- Не надо, - обронил наконец.

- Почему не надо-то?

- Она заплачет.

- Дык от хорошего-то чего плакать?

- От хорошего сильнее.

Он забрал листок, аккуратно сложил его вчетверо и ушёл.

А я сидел и думал, что за два месяца этот человек сказал мне слов сорок, и что из этих сорока последние три были умнее всего, что я тут наговорил.

***

Пятнадцатого июля в шесть утра батальон пошёл вперёд.

И началось то, чего я честно говоря, не ожидал.

Я всё лето думал, что хуже, чем ставить, ничего быть не может. Ставить - это ночью, вслепую, с нормой, которую нельзя выполнить и с необученными людьми.

Так вот, снимать под наступление - хуже.

Ставишь ты ночью, в тишине, и никто в тебя не стреляет, потому что немец не знает, что ты тут.

Снимаешь ты днём, впереди своих танков, и в тебя стреляют все.

Первый день наступления я запомнил по одному разговору.

Мы шли за пехотой по разбитой дороге, и навстречу нам, из деревни, которую утром взяли, тянулись люди.

Не беженцы - местные. Те, кто просидел два года и дождался.

Их было немного - дворов на десять - старухи, бабы, дети. Они стояли по обочинам и глядели, и одна баба кинулась к нашей полуторке и побежала рядом, держась за борт.

- Сынки! Сынки, вы куда?!

- Вперёд, мать! - крикнул ей Фрол.

- А назад-то придёте?!

- Придём!

Она отстала.

А через полверсты на обочине сидел старик - совсем древний, в валенках несмотря на июль и рядом с ним стояла девочка лет семи.

Полуторка притормозила у ямы, и старик поднял голову.

- Служивые! - окликнул он. - Вы сапёры?

- Сапёры, дед.

- А вы у нас поглядите, - заторопился он, вставая. - Вы у нас за огородами поглядите, там немец чего-то копал в мае. Копал и колышки ставил.

- Где копал-то?

- За огородами, я говорю! У Митрохиных за баней! Мы туда не ходим, мы уж третий месяц не ходим, у нас там картошка неубранная стоит!

Панкратов постучал по кабине.

Полуторка встала.

- Гаврилыч, - велел старшина. - Ты, Фрол и Кузьма - сходите с дедом, поглядите. Ежели там что - не троньте, обозначьте и ждите.

- А мы? - не понял я.

- А мы дальше поедем. У нас проход к четырём.

- Ерофей Ильич, а как они нас догонят?

- А никак, - обронил Панкратов. - Они там останутся, покамест не сделают. А потом их подберут.

Девочка всё это время стояла молча и глядела на нас снизу вверх.

А потом вдруг подошла к борту и протянула Фролу что-то в кулаке.

- Это чего? - растерялся тот.

Она разжала пальцы.

На ладони лежали три сушёные грушины - мелкие, сморщенные, чёрные.

- Дык это ж... - Фрол оглянулся на нас. - Дык это ж она нам.

- Бери, - велел Панкратов.

- Ерофей Ильич, у неё, поди, у самой нету!

- Бери, я говорю. И спасибо скажи.

Фрол взял и сказал спасибо, и голос у него сорвался.

Он потом эти три грушины неделю таскал в кармане и не ел, и я не знаю, куда они делись.

Он поглядел на девочку в семь лет, стоявшую рядом с дедом.

- Ковалёв, ты не спорь, - прибавил он тише. - У них там картошка неубранная. Третий месяц.

***

Первые сутки прошли почти хорошо.

Почти - потому что мы работали на своих полях, на майских и июньских, а к тому времени по приказу Зотова, подписанному двенадцатого числа, все формуляры за июнь и июль лежали в штабе батальона в отдельной папке, переписанные писарем набело.

Мы приходили на участок, брали в штабе лист, и на листе было написано: от расщеплённой ветлы двести двадцать шагов, три ряда, шаг такой-то, обход камня на сорок седьмой в третьем ряду.

И мы делали проход за сорок минут вместо шести часов.

Прокудин с ливенскими вернулись к нам на вторые сутки, к вечеру.

Пришли пешком, все трое, злые и грязные, и Фрол с порога заявил:

- Четырнадцать штук, товарищ командир отделения! За баней у Митрохиных четырнадцать!

- Каких?

- Дык ихних, немецких. Прыгучие эти, с усиками.

- На картофельном поле?

- Не на поле, - вклинился Прокудин. - На тропке. На той самой, по которой они к полю ходят. Аккурат по тропке и стояли, через восемь шагов.

Он сел на землю и стал разматывать обмотку.

- Товарищ командир отделения, а я вот чего понять не могу. Товарищ командир отделения, а зачем?

- Что зачем?

- Ну зачем он их туда положил? - Печник поднял голову. - Там же нет никого. Там деревня в десять дворов, там ни дороги, ни моста, ни станции. Там бабы за картошкой ходят, вот и всё.

Я молчал.

- Он же не воевал этим, - продолжал Прокудин. - Он этим ничего не выиграл. Он просто на тропку положил, по которой бабы ходят.

- Он не про баб думал.

- А про кого?

- Про то, что тут кто-то будет ходить, - произнес я. - Ему без разницы кто.

Прокудин домотал обмотку и долго молчал.

- Не по-людски, - заключил он наконец. - Вот всё, что он делает, - оно умное. Оно, товарищ командир отделения, до того умное, что я перед ним прямо шапку снимаю. А это - не по-людски.

***

За первые сутки батальон открыл одиннадцать проходов и не потерял ни одного человека.

Ни одного.

Панкратов на вторые сутки утром подошёл к Бабичеву и доложил:

- Товарищ лейтенант, разрешите доложить. За сутки потерь нет.

Бабичев поглядел на него.

- Я знаю, старшина.

- Я на всякий случай, - обронил Панкратов. - Вдруг вы не заметили.

Бабичев ничего не ответил.

Но я видел его лицо, и оно у него было такое, будто он сейчас заплачет.

А потом мы вышли на немецкое.

Это случилось семнадцатого, к востоку от одной деревни, названия которой я не назову, потому что от деревни осталось три сарая и щит с надписью готическими буквами.

Немецкая оборона тут стояла с зимы.

Полгода. Полгода работы неторопливых, обстоятельных, никем не подгоняемых людей.