Крот Курской дуги (СИ), стр. 47
- И были бы молодцы.
Он вытащил руки из-под мышек и поглядел на них.
- Слышь, Ковалёв. Я в мае так и работал. Всю весну.
- Знаю.
- И докладывал, что чисто.
- Иваныч.
- Да я не про то, - отмахнулся он. - Я не каюсь, чего уж теперь. Я про другое.
Он поднялся, разминая пальцы.
- Я про то, что я, стало быть, всю весну ходил по чистому полю. И оно всю весну было чистое. А могло и не быть.
Он полез обратно в воронку.
- Вот от этого, - обронил он уже оттуда. - Вот от этого у меня и трясётся, а не от работы.
- Ерофей Ильич, он на нас работает.
- Это как понимать?
- Он ставит не под нас. Он ставит под наш порядок.
Панкратов сидел рядом, седой, в мокрой гимнастёрке, с щупом на коленях.
- Петя. Ты соображаешь, что говоришь?
- Соображаю.
- Ты говоришь, что он знает, куда наша артиллерия положит снаряды.
- Он знает, куда её положит любая артиллерия, - отозвался я. - Он инженер. Он поглядел на этот скат и понял, где нормальный артиллерист будет искать пулемёт. И мы туда положили.
Я поднялся на колени.
- И про нас он тоже уже знает.
- Про нас?
- Не про меня лично. Про то, что мы стали работать по-новому, - я показал на жёлтые пятнышки сурепки, уходящие вверх по скату. - Ерофей Ильич, вот это поставлено под старый порядок. Под тех, кто ходит быстро и ищет глазом.
- А то, что в воронках?
- А то, что в воронках, - это уже под нас.
Панкратов долго глядел на скат.
- Он нас читает, - произнес я.
Старшина повернулся ко мне.
- Петя.
- Ну?
- Ты вот чего скажи. Ежели он нас читает - стало быть, он и ошибиться может?
Я не сразу понял.
- В каком смысле?
- А в прямом, - Панкратов сел поудобнее. - Он же не про нас думает. Он про то думает, как мы работать станем. А ежели мы станем работать не так, как он думает?
Я поглядел на него.
И вдруг понял, что за всё лето мне никто не сказал ничего важнее.
- Тогда он промахнётся, - выговорил я.
- Вот, - заключил старшина. - А ты сидишь и боишься. Ты не бойся, ты делай наоборот.
***
Проход мы сдали в шестнадцать сорок - с опозданием на сорок минут.
Бабичев за эти сорок минут поседел, я думаю, окончательно, но не сказал ни слова.
Танки прошли в семнадцать.
Их было двенадцать, они шли по нашему проходу колонной, и от них дрожала земля, и последний, проходя мимо, притормозил, и из башни высунулся танкист в шлемофоне.
- Сапёры!
- Сапёры, - отозвался Гурьев.
- Точно чисто, сапёры?
- Точно, мы двумя щупами прошли и по два раза.
- А ежели не точно?
- А ежели не точно - вон он, - Иваныч ткнул пальцем в меня. - Он тебе первым под гусеницу ляжет.
Танкист захохотал, махнул рукой и уехал.
А я сидел на скате и глядел им вслед, и думал совсем не про танки.
Я думал про то, что сказал Панкратов.
Что Хальм думает не про нас, а про то, как мы станем работать. И что ежели мы станем работать не так, как он думает, - он промахнётся.
И понял, что за всё лето впервые придумал что-то не про мины.
Потому что до сих я его читал. Читал следы, читал почерк, разгадывал, что он положил и почему.
А теперь можно было наоборот.
Можно было сделать так, чтоб он читал меня. И читал неправильно.
***
Вечером я записал это в тетрадь - в ту, где было «чего делать нельзя», - только на последней странице, с другого конца.
«Он ставит под наш порядок.
Стало быть, порядок надо иногда менять без причины».
Ниже приписал: «Спросить у Северцева, бывает ли такое в наставлениях».
И ещё ниже, совсем мелко, для себя:
«Он положил их в воронки, которых ещё не было. Стало быть, он думает не на день вперёд и не на неделю. Он думает на сезон».
Тогда я не знал, насколько я прав.
Я это узнал в сентябре, в Орле, и там мне это обошлось дорого, - но об этом в другой раз.
Глава 16
На следующий день ко мне подошел Зотов.
Подошёл сам, в расположение роты, чего за ним не водилось.
Отозвал в сторону, к плетню, и минуты две молчал, разглядывая свои сапоги.
- Ковалёв.
- Я, товарищ майор.
- Я нынче из штаба армии.
- Так точно.
- Мне там дали почитать одну бумагу, - произнес он. - Серенькую такую, тонкую. Указания по производству работ.
Я стоял.
- Ты её видал?
- Никак нет.
- Увидишь, - Зотов достал платок и вытер шею. - Я её прочитал в машине, по дороге. Всю, от корки до корки, - добавил он и сделал паузу. - Там нету твоей фамилии.
- Знаю.
- Знаешь? - Комбат поглядел на меня. - А знаешь, чего там ещё нету?
- Чего?
- Номера моего батальона.
Он сунул платок в карман.
- Я, когда это увидел, - проговорил он. - Я, Ковалёв, в машине минут пять просидел и ничего не мог сообразить. А потом сообразил.
- И что вы сообразили?
- Что меня прикрыли, - обронил Зотов. - Прикрыл человек, которому я две недели назад отказал.
Он поглядел мимо меня, на дорогу.
- Я тебе, Ковалёв, вот чего скажу. Я перед тобой не извиняюсь, потому что я тогда был прав и сейчас прав, и ежели б я подписал, то ничего бы из этого не вышло.
- Я знаю, товарищ майор.
- А только я тебе теперь должен, - закончил он. - И это, между нами, скверно, потому что комбат не должен быть должен командиру отделения.
Он повернулся уходить.
- Товарищ майор.
- Ну?
- А чего с этим делать?
Зотов усмехнулся - впервые за всё лето, что я его знал, по-настоящему.
- А ты меня попроси о чём-нибудь, - велел он. - Не сейчас. Потом, когда понадобится. Я тебе один раз не откажу.
***
Северцев приехал через два дня.
Приехал на том же «виллисе», с той же примотанной ниткой дужкой очков, только сам стал ещё худее и загорел до черноты.
Батальон в те дни стоял во втором эшелоне - редкий случай, двое суток отдыха, и половина людей эти двое суток спала, а вторая половина мылась.
Он вылез из машины, оглядел расположение и первым делом спросил не про меня.
Это, кстати, было очень на него похоже, и я потом много раз замечал: Северцев никогда не начинал с главного.
Он начинал с того, что имело меньшую значимость, а затем шел по нарастанию.
- Где старшина Панкратов?
Панкратова привели.
Он пришёл в чистой гимнастёрке - единственный раз за всё лето, когда я видел его в такой, - и держался так, будто его вызвали к начальству за провинность.
Северцев пожал ему руку и минут пять расспрашивал про карьер - сколько человек прошло, сколько часов на человека, что получается лучше, что хуже. Записывал в блокнот, и старшина, глядя на это, постепенно оттаивал и к концу разговора уже сам предлагал, что бы он поменял на полосе.
И только потом повернулся ко мне.
- Ковалёв. Отойдём.
Мы отошли к берёзам.
По дороге он спросил:
- Как отделение?
- Восемь человек. Один погиб девятого, один в санбате.
- Соловьёв?
Я остановился.
- Откуда вы знаете?
- Из донесения, - ответил Северцев. - Я их читаю, Ковалёв. Все, что приходят по инженерным частям армии. Это, между нами, самое тяжёлое, что есть в моей работе, и я это никому не передоверяю.
Он поглядел на меня.
- Соловьёв Григорий Матвеевич, тысяча девятьсот двадцать пятого года. Погиб при проделывании прохода в собственном минном поле.
- Так точно.
- В донесении написано: «при выполнении боевой задачи».
- Так точно.
- А в вашей докладной, на седьмой странице, написано иначе.
Я молчал.
Северцев остановился, снял очки и стал их протирать - верный признак, что сейчас скажет неприятное.
- Ковалёв, я эту страницу читал четыре раза, - произнес он. - И я вам скажу, что я про неё думаю, а вы можете не соглашаться.
- Слушаю.
- Вы написали её не для дела. Вы её написали, чтоб себя наказать.