Сталинград (СИ), стр. 30

— Именно поэтому, — сказал Клинге. — А теперь послушай, что я тебе скажу, один раз, потому что повторять мне некогда. В доме, куда пойдёт первая группа, потолки два с половиной метра, а дверные проёмы — семьдесят сантиметров. Ты в собственный блиндаж входишь боком. Внутри дома от тебя будет ровно одна польза: ты заслонишь собой двоих солдат нормального размера, когда в тебя попадут. А в тебя попадут. В человека твоего размера попадают все.

Хорст молчал. Обида поднималась по его простому лицу медленно и честно, как вода в шлюзе.

— Разрешите идти, — сказал он наконец.

— Иди. И найди мне обер-лейтенанта Хасселя.

Хорст развернулся — в блиндаже сразу стало просторнее — и вышел, боком, в проём. Клинге проводил его взглядом и на короткую секунду позволил себе то, чего не позволял на службе: подумал о матери Хорста, которая писала ему в июле «присмотри за мальчиком, Эрих, он же совсем телёнок», и о том, что присматривать за телёнком в этом городе можно единственным способом — держать его при подносе.

Хассель явился с папкой, и по лицу адъютанта Клинге понял, что в папке есть что-то хорошее — а хорошее в этой папке заводилось так редко, что Клинге даже отложил кофе.

— Корпус, господин гауптман. По инженерному имуществу. — Хассель положил лист на стол и не удержался: — Одобрено.

Клинге прочёл. Удлинённые подрывные заряды, число, сроки, станция выгрузки. Первым пунктом стояла формулировка, которую он узнал бы из тысячи, потому что сам продиктовал её две недели назад майору Виттиху из инженерного отдела корпуса — за коньяком, без бумаги, как соображение общего характера: «В целях сокращения потерь при преодолении капитальных стен представляется целесообразным…»

Сентябрьскую заявку, где стояло слово «прошу», корпус отклонил за неделю. Октябрьское распоряжение, где не было ни слова «прошу», а было «во исполнение указаний» — чьих указаний, не уточнялось, и в этом состояло всё искусство, — корпус подписал сам себе и спустил вниз как собственную инициативу.

— Первая победа за месяц, — сказал Клинге. — Обратите внимание, Хассель: одержана без единого выстрела. Учитесь.

— Так точно, господин гауптман. — Хассель помялся. — Там второй лист.

Второй лист был из другого ведомства. Донесение по линии связи: минувшей ночью в полосе дивизии, у восточных скатов высоты сто два, пропала кабельная пара — унтер-офицер и рядовой, тянувшие линию к передовому наблюдателю. Утром высланный дозор обнаружил рядового мёртвым в овраге. Унтер-офицер не обнаружен. Линия оборвана; катушка с остатком провода отсутствует.

Причина смерти рядового была указана в самом конце, и писарь этого донесения, в отличие от первого, никакого курьёза в ней не видел, а просто переписал из акта, что видел фельдшер:

«Обширное ранение груди. Множественные поражающие элементы. Предположительно — крупная дробь либо картечь, выстрел произведён в упор».

Клинге положил лист на стол. Взял кофе. Кофе успел остыть, и это было к лучшему: горячий он выпил бы залпом, а холодный пил медленно, и думать это не мешало.

Высота сто два. Овраг на восточном скате. Три недели назад — квадрат шестнадцать, три километра южнее. Дробь там, картечь здесь. Там — разобранная в темноте поисковая группа. Здесь — оборванная линия, унесённая катушка и уведённый живым связист.

Сторожа не уводят пленных. Сторожа не уносят катушки с проводом. Катушки уносят те, кому нужен провод, — а провод на том берегу нужен всем, это Клинге знал из сводок по трофеям: у русских не хватало меди, и их охотничьи команды таскали немецкие линии с завидным постоянством. Вот и объяснение: команда за проводом, случайная встреча в овраге, выстрел в упор из первого попавшегося дробовика, которых в этом городе, как уже установлено, полно у каждого сторожа.

Картина снова получалась завершённая. Успокоительная. Не требующая ровно никаких действий.

Клинге допил кофе, встал и подошёл к своей карте — той, личной, где не было дивизий и полков, а были дома. До заводов оставалось шесть дней; шесть дней, три группы, из которых укомплектованы теперь две, и эшелон зарядов, идущий со станции выгрузки. Времени на курьёзы не было совершенно.

Он нашёл в углу карты зачёркнутое слово. Постоял над ним. Потом взял карандаш и поставил на карте две точки: одну в квадрате шестнадцать, вторую — у восточного ската высоты сто два. Точки стояли в шести сантиметрах друг от друга, и соединять их было очевидной глупостью: между ними лежали три километра фронта, три недели и вся разница между пулями и картечью.

Рядом с зачёркнутым словом он вывел новое, печатными буквами, как выводил всё важное: «Wächter». Сторожа.

Это слово он зачёркивать не стал.

Глава 14

Обещанные Сомовым бланки пришли через три дня, с попутным связным. Протокол допроса, отпечатанный на серой бумаге, в двух экземплярах. Вместе с бланками пришла задача.

Задача была изложена на четвертушке листа, от руки, без единого лишнего слова: в полосе южнее высоты, в районе железнодорожной петли, отмечено накопление; сведения о составе и принадлежности отсутствуют; желателен пленный. Слово «желателен» было подчёркнуто один раз, и я уже достаточно знал Сомова, чтобы понять — пленный нужен позарез.

Карасёв прочёл четвертушку, повертел и вернул мне.

— Быстро тебя запрягли, Обухов.

— Сам напросился, товарищ лейтенант.

— Вот и я о том же. — Он вытащил свою карту. — Петля. На ракетку похожа: вот ручка, вот закругление, а «Лазурь» — внутри. Наших там нет. Немцев вроде тоже не было. Если теперь есть — это нам всем интересно, у меня левый фланг в ту сторону голый, как… — он посмотрел на меня и закончил по-уставному: — недостаточно обеспеченный.

Группу я собрал из шести. Себя, Грачёва — маршрут, Тюрина — Тюрин, Дурова — глаза, Синицына — руки, и Гаврилова. Гаврилова я взял таскать: бок у него зажил, силы девать некуда, а пленного, если повезёт, кому-то придётся вести, потому что добровольно и молча они ходят редко.

Митька, узнав состав, обиделся на рекордные для себя три минуты.

— А я чего, хуже всех?

— Ты лучше всех. Поэтому останешься при Бартоше и будешь считать время. Вернёмся затемно — а сколько до света, кто мне скажет? На всю группу у нас двое часов, и те и другие врут.

— Не «обои», а «одни», — машинально поправил Грачёв, не отрываясь от чертежа.

— Вот, — обрадовался я. — Грамотные пусть чертят, а Митька пусть время держит. Каждому своё.

Митька остался — с видом человека, на которого повесили безопасность государственной границы.

Перед выходом я пошёл за патронами и обнаружил, что в отделении завелось второе интендантство.

Копыловский ящик Полещук в первый же день принял под личную ответственность — я не возражал: у человека, который одиннадцать лет ходил с коробом, вещи не пропадают, они у него только заводятся. Но за три дня Полещук успел завести и тетрадку. Обычную, школьную, в косую линейку, и на обложке химическим карандашом было выведено: «Учотъ».

— Твёрдый знак-то зачем? — спросил я.

— Для солидности, — не смутился Полещук. — Сколько?

— Восемь.

Он отсчитал восемь патронов — дважды, вслух, глядя мне в глаза, точь-в-точь как Копылов, — записал в тетрадку число и повернул её ко мне:

— Распишись.

Я немного охренел.

— Полещук, я командир отделения, и это — мои патроны.

— Патроны твои, — согласился он, — а учёт мой. Кому счас расписываться неохота, тот потом первый спросит, куда девалось. — И добавил, смягчившись: — Ты у деда бумагу требовал? Требовал. Вот и я по-людски хочу.

Крыть было нечем. Я расписался. Где-то внизу, у воды, стрелок ВОХР Копылов должен был почувствовать, что его дело живет.

Чертёж у Грачёва был красивый. Он три вечера снимал петлю с наблюдательного поста — в бинокль, по секторам, — и на бумаге она лежала как настоящая: насыпи главного хода, закругление, ветка к «Лазури», стрелочная горловина, чёрные прямоугольники вагонов, брошенных где стояли, и толстые сигары цистерн на дальнем пути. Между двумя насыпями он показал штриховкой длинную низину и провёл по ней пунктир.