Авангард (ЛП), стр. 60

А сейчас, когда угасающее солнце пробивается сквозь щели в стенах сарая и подсвечивает пряди её волос, превращая их в золотые нити, я вдруг понимаю, как правильно она здесь смотрится. В моём сарае. Среди воспоминаний моего детства. В том самом месте, куда я никогда не думал никого привести — да и сам не думал сюда возвращаться.

Она ловит мой взгляд.

— Что? У меня соус на лице?

— Нет. Ничего, — я откусываю свой сэндвич, но почти не чувствую вкуса. — Просто думаю.

— О сыре?

О том, как хочется стереть этот жирный блеск с её пальцев губами. О том, как она выглядит в этом свете. О том, что если я в ближайшее время не дотронусь до неё, то, наверное, просто сойду с ума.

— Вроде того, — я делаю паузу. — Просто рад, что ты здесь.

Её лицо смягчается. Она откладывает сэндвич, вытирает руки о салфетку, которую положил Дэнни, и придвигается ближе на тюке сена — так близко, что я чувствую её запах поверх всех этих ароматов жареного мяса и лука. Этот её собственный, чистый, тёплый запах, который успел стать для меня самым любимым в мире.

— Я тоже рада, что здесь, — тихо говорит она.

Свет продолжает меняться — из янтарного становится бронзовым, тени на полу сеновала вытягиваются. Сквозь щели в стенах видно, как солнце касается гор, раскрашивая небо полосами оранжевого и алого. У нас, наверное, есть ещё час, прежде чем здесь станет слишком холодно — по крайней мере, слишком холодно для неё.

Часа вполне достаточно.

Она тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лба, а я перехватываю её запястье. Осторожно. Держу, чувствуя, как под моими пальцами трепещет её пульс.

— Мия.

— Да?

У меня нет слов для того, что я сейчас чувствую. Та нежность, что была в нашем разговоре раньше, никуда не делась, но под ней шевелится что-то другое — более тёмное, голодное. Вся эта уязвимость, все раны, которые я ей показал, — они будто взломали во мне какую-то преграду, и теперь мне нужно чувствовать её. Нужно притянуть к себе. Нужно напомнить себе, что хоть это — настоящее.

— Я хочу тебя, — просто говорю я, но это чистая правда.

Она изучает мое лицо, с трудом сглатывая.

— Так я же здесь.

— Нет, — притягиваю ее ближе, пока она не оказывается почти у меня на коленях. — Я хочу тебя всю. Способами, которые могут… напугать тебя.

Её, кажется, это нисколько не смущает. Зрачки расширяются, губы чуть приоткрываются.

— Что ты имеешь в виду? — говорит она, голос опускается на октаву, становится хриплым, так, что я готов сойти с ума. — Скажи мне.

Я закусываю губу, резко выдыхая через нос.

— Мои вкусы темнее, чем ты можешь себе представить. Иногда я хочу не спасать кого-то. Иногда я хочу выслеживать. Связывать. Заполучить по-своему.

— Хорошо, — она хлопает ресницами. — Тогда покажи мне.

Чёрт.

Мои пальцы сжимаются в её волосах, разворачивая её голову так, как мне нужно, и я целую её так, будто пытаюсь проглотить целиком. Она издаёт сдавленный звук в мои губы, и я проглатываю его, мой язык скользит по её языку с лихорадочной жаждой.

— Я хочу… — отстраняюсь ровно настолько, чтобы говорить, прижимаясь лбом к её лбу, моё тело буквально вибрирует от усилий сохранить контроль. — Мне нужно сначала кое-что тебе сказать.

— Хорошо… — её голос сбивчивый, пальцы вцепились в мою рубашку.

— Иногда я становлюсь… слишком интенсивным. Больше, чем следовало бы, как ты, наверное, уже поняла. И я не всегда понимаю, когда перехожу границы. Мне трудно рассчитать собственную силу, — я заставляю себя встретиться с ней взглядом. — Нужно, чтобы у тебя было слово, что-то, что ты сможешь сказать, если я зайду слишком далеко. Если тебе понадобится, чтобы я остановился.

На её лице появляется понимание, а следом — облегчение.

— А… Стоп-слово.

— Да. Именно.

— Это уже как-то извращенно.

— Ну, я такой.

Она молчит мгновение, размышляя. Наконец, говорит:

— Милкшейк.

Несмотря на возбуждение, я смеюсь.

— Милкшейк?

— Это запоминается. В нашем стиле. И я точно не скажу это случайно во время секса.

— Согласен, — провожу большим пальцем по её нижней губе, наблюдая, как она дрожит. — Значит, если ты говоришь «милкшейк» — я останавливаюсь. Немедленно. Без вопросов.

— А если не говорю?

— Тогда я не останавливаюсь, — мой голос становится глубже. — Сколько бы ты ни умоляла, — я наклоняюсь, прижимаясь губами к её уху. — И мне очень хочется услышать, как ты умоляешь.

Её резкий вдох — единственный ответ, который мне нужен.

Я переворачиваю её на спину на тюке сена, накрывая её тело своим. Она такая маленькая подо мной, такая чертовски хрупкая, и этот контраст заставляет что-то тёмное и собственническое сворачиваться клубком в моей груди. Я могу раздавить её, даже не стараясь, могу прижать её к земле и взять всё, что захочу, и она ничего не сможет сделать, чтобы меня остановить.

Эта мысль должна бы ужасать меня.

Но от неё я возбуждён сильнее, чем когда-либо в жизни.

Контролируй себя. Она не игрушка. Она…

— Нейт, — её голос прорезается сквозь водоворот мыслей. Её пальцы касаются моей скулы, возвращая моё внимание к её глазам. — Я тебе доверяю.

Три слова. Они не должны значить так много, но, исходя из её уст, после всего, что она узнала сегодня, — значат.

— Я тебя сломаю, родная моя, — говорю я. Это звучит одновременно как предупреждение и как обещание.

— Если я не сломаю тебя первой, — отвечает она с усмешкой.

Я скалюсь, как безумец, и снова целую её — на этот раз жёстче, зубами прихватывая её нижнюю губу. Она стонет и выгибается навстречу мне, я чувствую её жар сквозь тонкую ткань брюк. Я хочу их снять, хочу снять всё. Хочу видеть её обнажённой и распростёртой подо мной здесь, в этом месте, где я когда-то прятался от всего мира. Я хочу сделать её своим миром.

Мои руки быстро расправляются с её кофтой, стягивая её через голову. Под ней — простой бежевый бюстгальтер, ничего вычурного, просто хлопок и кружево, — и почему-то это возбуждает сильнее, чем любое бельё, которое я когда-либо видел. Я оттягиваю чашечки вниз, освобождая её грудь навстречу прохладному воздуху, и вижу, как её соски мгновенно твердеют.

— Посмотри на себя, — восхищённо говорю я, обводя пальцем вокруг одного соска, почти не касаясь. — Чёрт, какая отзывчивая. Какая нетерпеливая.

— Нейт, пожалуйста…

— Пожалуйста — что? — сжимаю её сосок, ровно настолько сильно, чтобы она ахнула. — Произноси слова, родная. Скажи, чего ты хочешь, и, возможно, я дам тебе это.

— Я хочу… — она ёрзает подо мной, пытаясь прижаться ближе. — Я хочу твой рот. Пожалуйста.

Я опускаю голову и втягиваю её сосок в рот — сильно, и она вскрикивает так громко, что звук разносится по стенам амбара. Я ласкаю её языком, зубами, переходя от одной груди к другой, пока она не начинает извиваться и всхлипывать, а её пальцы не вцепляются в мои волосы.

Но этого недостаточно. Мне нужно больше. Нужно завести её дальше, взять глубже, нащупать грань того, что она способна выдержать, и перетащить её через неё, увлекая нас обоих в бездну.

Я отстраняюсь, игнорируя её протестующий стон, и тянусь к тюку сена рядом с нами. Резким, лёгким рывком разрываю верёвку, скрепляющую его, и начинаю сматывать её в руках.

— Я свяжу тебя, — говорю я, натягивая верёвку так, чтобы она стала тугой. — Руки над головой. А затем я буду делать с тобой всё, что захочу, пока ты не закричишь моё имя. — делаю паузу, впиваясь в неё взглядом. — Какое у тебя стоп-слово?

— Милкшейк, — выдыхает она.

— Хорошая девочка.

Я хватаю её за запястья — обе легко помещаются в одной моей руке, такие хрупкие, такие чертовски идеальные — и связываю их вместе. Верёвка мягкая от долгих лет, скреплявших сено, и не врежется в её кожу, но достаточно прочная, чтобы удержать её. Я обматываю конец вокруг старой деревянной балки над нами и закрепляю, оставляя её руки вытянутыми над головой, спину прогнутой.