Авангард (ЛП), стр. 30

Вопрос повисает между нами, тяжелый от всего того, что остается невысказанным. Я смотрю на него — на этого человека, который заставляет меня чувствовать то, что я пятнадцать лет училась подавлять, — и чувствую, как дрожат мои тщательно выстроенные стены.

— Нет, — признаюсь я. — Не знаю.

В его лице что-то мелькает. Облегчение, возможно, или узнавание. Словно он потерян так же, как и я, и так же напуган тем, что назревает между нами.

Потому что между нами ведь что-то происходит, не так ли?

Или это только у меня в голове?

Боже, пожалуйста, пусть это будет только в моей голове. Так было бы гораздо проще.

Словно услышав мои мысли, он протягивает руку и берет мою ладонь в свою.

От этого прикосновения по моей руке пробегает электрический разряд: его ладонь, теплая и грубая, прижимается к моей, а пальцы переплетаются с моими с нежностью, которая кажется невозможной для существа такой силы. Он ничего не говорит. Он просто держит меня за руку в темноте, пока город мерцает огнями, а Дэнни ведет нас навстречу тому, что готовит этот вечер.

«Это ни к чему хорошему не приведет, Мия», — говорю я себе. «Отпусти его руку. Ему не следует держать тебя за руку по целому ряду причин, и ни одна из них не сулит ничего доброго».

И все же я не могу.

Не хочу.

Когда в последний раз кто-то, черт возьми, просто держал меня за руку?

Метрополитен-музей вырастает перед нами, словно храм богатства и власти, его величественный фасад ярко освещен на фоне ночного неба. Красная ковровая дорожка стекает по ступеням, точно кровь, в окружении фотографов, охраны и тех самых бархатных канатов, что отделяют значимых людей от невидимок.

У меня всё сжимается внутри, когда Дэнни опускает «Меридиан», плавно приземляя его у обочины. Сквозь тонированные стекла я вижу «строй», через который нам придется пройти: вспышки камер, крики репортеров, сотни глаз, готовых зафиксировать каждое наше движение.

— Готова? — спрашивает Авангард.

— Черта с два, — выдыхаю я, чувствуя, как учащается пульс. Байо наверняка это фиксирует и гадает, что происходит.

— Хорошо. Я тоже, — он один раз сжимает мою ладонь и отпускает ее. — Держись рядом, дорогая.

«Дорогая». Если бы я так не нервничала, я бы растаяла от этого его образа «бывалого ковбоя», который внезапно проступил в нем.

Дэнни открывает дверь, и Авангард выходит первым, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. Шум толпы нарастает — приветственные крики, визги, его имя выкрикивают со всех сторон. Он оборачивается и протягивает мне руку; я принимаю её, позволяя ему помочь мне выйти из машины с грацией, которой на самом деле не чувствую, стараясь плотно держать колени вместе, чтобы не выставить себя в непристойном виде.

Холодный воздух мгновенно ударяет по обнаженной коже — колкий и резкий, он вызывает мурашки на руках и спине. Я вздрагиваю как раз в тот момент, когда взрываются вспышки камер, и внезапно перестаю чувствовать что-либо, кроме слепящей атаки — вспышка за вспышкой.

— Авангард! Сюда!

— Кто эта женщина?

— Это ваша девушка?

— Это та самая журналистка?

— Улыбнитесь нам!

Рука Авангарда ложится на мою поясницу — теплая ладонь к обнаженной коже, сильные пальцы властно прижаты к позвоночнику, — и это прикосновение становится моей опорой. От его руки исходит жар, прогоняющий холод и заставляющий меня остро чувствовать каждый дюйм его кожи.

— Просто продолжай идти, — шепчет он, склонившись к моему уху. — Не смотри на них. Смотри на меня.

Я поднимаю на него взгляд.

Эти васильково-синие глаза, спокойные и уверенные, прикованы к моему лицу, словно я — единственный человек в мире, словно кричащей толпы, вспышек камер и хаоса вокруг просто не существует.

— Вот так, — тихо произносит он. — Именно так. Смотри под ноги.

Мы вместе идем по красной дорожке, и его рука ни на секунду не покидает моей спины. Я чувствую исходящее от него тепло сквозь тонкое платье, вдыхаю его парфюм — кедр, сандал и что-то еще более мужественное — при каждом вдохе. Шелк шелестит по моим бедрам при каждом шаге, и я отчетливо осознаю, какую картину мы собой представляем. Золотой мальчик Америки и девушка в красном.

Если бы они только знали, кто я на самом деле, что Мии Бакстер не существует, и всё это — лишь грандиозная ложь…

Внутри торжество напоминает лихорадочный сон о богатстве и власти.

С потолков высотой в три этажа свисают хрустальные люстры, рассыпая блики света по мраморным полам и позолоченным колоннам. Официанты в белых перчатках разносят бокалы с шампанским и канапе, оформленные как произведения искусства. В углу струнный квартет исполняет что-то классическое, но музыку почти заглушает гул разговоров и смеха — звуки элиты, поздравляющих самих себя с тем, что они пережили социальный коллапс, которому сами же и поспособствовали.

Я беру бокал с проходящего мимо подноса и делаю долгий глоток, ощущая как пузырьки шипят на языке. Напиток холодный и терпкий, и хотя это платье стоило недешево, я готова поспорить, что эта бутылка дороже всего моего наряда.

— Не увлекайся, — бормочет Авангард. — Впереди долгая ночь.

— Я умею пить шампанское.

«Ты даже не представляешь, насколько».

— Не сомневаюсь. — Его рука всё еще на моей спине, большой палец скользит по коже туда-сюда, из-за чего мне становится крайне трудно сосредоточиться. Когда в последний раз кто-то касался меня вот так — и это не было «медовой ловушкой»?

И тут же я получаю напоминание, словно пощечину ледяной водой: это ведь и есть «медовая ловушка». Просто другого рода.

— Я просто хочу потом потанцевать, — добавляет Авангард.

Мое сердце замирает вопреки здравому смыслу.

— Значит, я танцую с тобой?

— Со мной, и только со мной.

Уверенность в его голосе должна бы меня раздражать, не говоря уже о его собственнических замашках. Вместо этого по моей спине пробегает дрожь, которую я изо всех сил стараюсь подавить.

Я окидываю взглядом зал, фиксируя лица и расстановку охраны, в то время как всё моё тело буквально гудит от осознания близости мужчины рядом со мной. Президент Елена Васкес принимает гостей у главного входа — это женщина за пятьдесят, элегантная, вся в темно-синем, её улыбка теплая и отработанная до автоматизма, пока она движется вдоль бесконечной очереди. Она была лицом сопротивления в «Мрачное десятилетие», прокурором, возбуждавшим дела против худших преступников. А теперь она пожимает руки тем самым корпоративным спонсорам, что финансировали тот кошмар.

Та же коррупция, только в другой упаковке. Если бы это не было так типично, я была бы разочарована.

Неподалеку находится Конрад Марш, прилизанный хорек в костюме, который слишком громко смеется над чем-то, что сказал седовласый сенатор. Рядом с ним, в инвалидном кресле, которое толкает молчаливая медсестра, сидит Элрон Мастерс.

Основатель «Глобал Динамикс» выглядит так, будто его скоро в гроб положат: девяносто с лишним лет злобы, втиснутые в иссохшее тело, кислородная трубка в носу, покрытые пятнами руки вцепились в подлокотники кресла. Он построил империю на технологиях слежки, роботах с ИИ и военных контрактах. Он спонсировал политиков, которые демонтировали демократию. И вот он здесь — его катают, словно любимого дедушку, а не монстра, коим он является на самом деле.

Шампанское внезапно кажется мне кислым.

— Ты снова делаешь это, — говорит Авангард.

Я вскидываю брови, глядя на него:

— Что «это»? У меня есть какая-то привычка?

— Тот самый взгляд, когда ты смотришь на кого-то так, словно просчитываешь, как именно его уничтожить.

Я заставляю выражение своего лица смягчиться.

— Должно быть, я первая настоящая журналистка, которую ты встретил. Мы на всех так смотрим.

— М-м-м, — его голос звучит неубежденно. — Пойдем. Есть люди, с которыми мне нужно поздороваться, а значит, есть люди, к которым тебе придется проявить притворную симпатию. Ты ведь умеешь это, верно? Притворяться?