Авангард (ЛП), стр. 27

— Тост с корицей, — заканчиваю я, возвращаясь в настоящее. — Хлеб с маслом, посыпанный корицей и сахаром. Быстро, дёшево и просто. Она считала это лучшей едой на свете.

— Как мило.

— Да, мило. Но тогда это было выживание, — я выкладываю на сыр больше халапеньо, чем обычно, хочу проверить, выдержит ли она остроту. — Мама в это время обычно спала на диване или в спальне. Папа был бог знает где — наверное, в сарае или просто скитался где-то, не желая возвращаться домой. А Эмма была голодна, так что я готовил.

Я прижимаю половинки сэндвича друг к другу и кладу его на раскалённую сковороду. Масло шипит, а запах расплавленного сыра наполняет кухню.

— Сколько тебе было лет? — тихо спрашивает Мия.

— Когда я начал готовить? Восемь, может, девять. К десяти у меня уже был целый сборник рецептов: сэндвич с сыром, яичница, макароны с сыром из коробки, если мы решали побаловать себя. И куча домашнего острого соуса к этому всему, — я переворачиваю сэндвич, проверяя, достаточно ли золотистая корочка снизу. — Эмма всегда говорила, что мне нужно открыть ресторан. «Закусочная Нейта». Она всё продумала: меню, оформление, место, где он будет находиться.

— И где же? — спрашивает она, запивая таблетку от непереносимости лактозы минеральной водой из бутылки, которую я для неё открыл.

— На Главной улице в Ливингстоне, прямо рядом с хозяйственным магазином, — я невольно улыбаюсь. Ностальгия порой действует как наркотик. — Она говорила, что он должен быть в таком месте, куда люди могут дойти пешком, потому что не у всех есть машины. Она всегда думала о таких вещах. О других людях. О планете.

Сэндвич готов. Я перекладываю его на тарелку, разрезаю по диагонали — единственно верный способ — и пододвигаю к ней через стойку.

— Ешь, — говорю я. — А потом скажи, что я не кулинарный гений.

Она берёт половину сэндвича и откусывает. Глаза тут же расширяются, и я наблюдаю, как она жуёт, ожидая, когда даст о себе знать халапеньо.

Вот оно.

— О боже мой, — говорит она, обмахивая рот рукой. — Это…

— Слишком остро?

— Нет, — она откусывает ещё раз, на этот раз побольше. — Невероятно. Что это вообще такое?

Я стараюсь не улыбаться слишком самодовольно.

— Говорил же. Секретный семейный рецепт.

— Не может быть, чтобы это был просто сэндвич, — она уже почти съела первый тост, и от этого зрелища что-то тёплое разливается у меня в груди. — В чём твой секрет?

— Снаружи — масло, внутри — майонез. И халапеньо должны быть маринованными, а не свежими. Свежие слишком острые. Маринованные более мягкие и с легкой сладостью.

— Майонез внутри, — повторяет она. — Это отвратительно и гениально.

— История моей жизни.

Она доедает первую половину и тянется за второй, а я вдруг понимаю, что просто стою и смотрю, как она ест, — прямо как какой-то маньяк. Я делаю себе ещё один сэндвич — скорее чтобы занять руки, чем из-за голода. Эта домашняя обстановка — мы вдвоем на моей кухне, солнечный свет, льющийся из окон, запах масла и сыра — кажется опасной, как будто я могу к этому привыкнуть.

А этого допустить нельзя.

— Итак, — говорит Мия, слизывая сыр с большого пальца таким движением, от которого у меня дергается член, — продолжим интервью? Или ты собираешься кормить меня, пока я не забуду, зачем сюда пришла?

— Собственно, в этом и был план. Смерть от тоста с сыром. Очень медленная, очень вкусная.

— Мрачновато. Мне нравится, — она достаёт планшет и кладёт его на стойку, касаясь экрана, чтобы открыть свои заметки. — На чём мы остановились? Кажется, ты как раз собирался рассказать мне все свои самые глубокие и тёмные секреты.

— О, я собирался?

— Да. Просто ещё не знал об этом.

Я переворачиваю свой сэндвич, чтобы потянуть время.

— Что ты хочешь узнать?

— Чем ты занимаешься, когда не спасаешь мир? Когда нет кризиса, нет выступлений перед прессой, и доктор Джулия Ван Вин не дышит тебе в затылок?

— Этим, — я неопределённо обвожу рукой пентхаус. — Прихожу сюда. Существую. Иногда смотрю телевизор.

— Что смотришь?

— Всё подряд. В основном старые фильмы. Такие, какие сейчас уже не снимают.

— Например? «Железный человек»?

— Например, «Касабланка». «Мальтийский сокол». Всё с Богартом.

— А, древние фильмы. Поняла.

Я перекладываю сэндвич на тарелку, но не приступаю к еде.

— Эмма пристрастила меня к ним. У неё была теория, что старые фильмы лучше, потому что людям приходилось по-настоящему разговаривать друг с другом. Никаких взрывов, никаких генераций, никакого ИИ — только диалоги и химия. Можно было рассказать всю нужную историю всего с двумя людьми в комнате.

— Звучит умно.

— Она была самым умным человеком из всех, кого я знал, — говорю я ей. — Умнее меня, это уж точно. Она могла бы добиться чего угодно, стать кем угодно.

— Но выбрала активизм.

— Она выбрала не оставаться равнодушной, — я встречаюсь взглядом с Мией через стойку. — Именно это её и погубило. Слишком сильно заботилась о людях, которым было на неё наплевать.

Наступившая тишина тяжёлая, наполненная тем, что я не знаю, как выразить словами. Снова я чувствую, будто сказал слишком много. Мия откладывает планшет, выражение её лица смягчается — от этого у меня словно сердце наполняется водой.

— Мне жаль, — говорит она. — Из-за того, что с ней случилось. Из-за всего этого.

— Да, — я отвожу взгляд, смотрю в окно на раскинувшийся внизу город, на то, как жизнь продолжается. — Мне тоже.

Она собирается сказать что-то ещё — я вижу, как слова формируются у неё на губах, — но тут мои часы вибрируют.

Нет. Только не сейчас.

Я бросаю взгляд на экран. Экстренное оповещение: идёт ограбление. Музей современного искусства (МСИ). Вооружённые подозреваемые, заложники среди гражданских.

Чёрт.

— Мне нужно идти, — говорю я, уже направляясь в спальню.

— Что? Сейчас?

— Вооружённое ограбление в MСИ. Заложники, — я подбегаю к шкафу в спальне и хватаю свой костюм. Вопреки распространённому мнению, в подобных экстренных ситуациях я надеваю его поверх обычной одежды, чтобы сэкономить время. Нанотехнологии в ткани позволяют ему облечь рубашку и джинсы, словно вторая кожа, — привычно и одновременно удушающе. — Я оповещу Дэнни. Он отвезёт тебя домой через минуту.

— Нейт…

Я замираю. Она никогда раньше не называла меня так. Только «Авангард», как и все остальные.

— Будь осторожен, — тихо говорит она.

Что-то сжимается у меня в груди. Мне хочется пересечь комнату, взять её лицо в ладони и целовать до тех пор, пока мы оба не перестанем дышать.

Но это слишком много, слишком рано для того, кем мы являемся друг для друга.

Потому что она всего лишь журналистка, выполняющая свою работу.

Поэтому я просто киваю, открываю стеклянные двери, выхожу на балкон и взлетаю в небо.

Через минуту я прибываю в Музей современного искусства — там царит хаос.

Трое вооружённых преступников в масках, у каждого оружие, похожее на армейское. Они согнали десяток заложников в крыло Тэнг, а полиция Нью-Йорка тем временем оцепила здание снаружи — но у них меньше оружия и слабее позиции в переговорах, и они это понимают.

Я не трачу время, чтобы зайти через главный вход.

Проламываю стеклянный потолок и обрушиваюсь в центр галереи, словно кошмар в чёрном. Осколки разлетаются во все стороны, воют сигнализации.

Первый преступник даже не успевает заметить моего приближения. Я бью его с такой силой, что, кажется, ломаю рёбра, ловлю его оружие до того, как оно упадёт на пол и сжимаю в кулаке — оно ломается.

Второй успевает выстрелить, пуля безвредно отскакивает от кевлара на моей груди, прежде чем я швыряю его в витрину. Стекло разлетается на куски. Визжат новые сигналы тревоги.

Третий хватает заложницу — молодую женщину лет двадцати, по лицу которой текут слёзы, — и приставляет пистолет к её виску.