Авангард (ЛП), стр. 17
Рэйчел вмешивается, не давая мне развить тему:
— С тех пор он проделал невероятную работу. Спасённые жизни, предотвращённые катастрофы — Авангард сыграл ключевую роль в восстановлении Америки. Он символ надежды для миллионов.
— Я спрашивала не про миллионы, — отвечаю я ей пренебрежительно, не отрывая взгляда от него. — Я спрашивала про него.
Между нами пробегает что-то — нить взаимопонимания, возможно, словно он видит во мне то, чего видеть не должен. Маски, которые мы носим…
— Следующий вопрос, — тихо произносит Авангард.
Он хочет передышки. Я даю ему её.
— Ваши чувства. Вы упомянули, что они усилены. Насколько именно?
Он явно испытывает облегчение от смены темы:
— Достаточно усилены, чтобы слышать, как бьётся ваше сердце, даже сидя по другую сторону стола.
Я замираю. О, просто чертовски замечательно. Наверняка он сейчас слышит, как оно колотится, словно проклятый барабан.
— Должно быть, это ошеломляет, — с трудом выдавливаю я. — Весь этот поток сенсорной информации.
— Поначалу так и было. Но я научился фильтровать, хотя на это ушло немало практики. Научился фокусироваться на важном: распознавать звуки опасности, призывы о помощи, и отсеивать всё остальное, — в уголках его глаз проступают морщинки. — Например, прямо сейчас я сознательно не прислушиваюсь к разговору этажом ниже, там кто-то обсуждает бракоразводный процесс некоего Джеральда.
Я не могу сдержать улыбку:
— Бедный Джеральд.
— Его жена, судя по всему, забирает яхту.
— Трагедия.
Мы оба улыбаемся, и я отчётливо осознаю, что Рэйчел и Джейсон наблюдают за нашим обменом репликами со всё возрастающей тревогой. Два человека, которые должны быть оппонентами — журналист и объект интервью, — вдруг вступают в нечто, подозрительно напоминающее взаимопонимание.
Но я не могу позволить себе расслабиться.
Заставляю себя вернуться к делу:
— А каков диапазон вашего слуха? Если кто-то позовет на помощь через весь город…
— Если они находятся в определённых пределах, я их услышу. Если кричат достаточно громко или если я специально прислушиваюсь, — его лицо мрачнеет. — В этом и сложность: где-то там всегда кто-то зовёт на помощь, а я не могу слышать всё одновременно или быть везде сразу.
Пока что. Я тут же вспоминаю о проекте «Прометей».
— Тогда как вы выбираете? Когда происходит несколько чрезвычайных ситуаций, когда в опасности много людей, как вы решаете, кого спасать?
— Я не выбираю, — его голос звучит ровно. — За меня выбирает алгоритм.
Я моргаю:
— Алгоритм?
Рэйчел издаёт предупреждающий звук, но Авангард отмахивается от неё:
— Существует сложная система. Она отслеживает экстренные каналы, оценивает степень тяжести ситуации, близость, вероятность жертв среди гражданского населения и так далее. Она расставляет приоритеты, а я реагирую на то, что оказывается в топе списка.
— То есть вы вообще не выбираете. За вас выбирает система.
Это то, чего я никак не ожидала услышать. Если статья всё-таки выйдет, это будет настоящая сенсация.
— Система оптимизирует. Я исполняю, — произносит он так, словно повторяет что-то, сказанное ему тысячу раз, словно пытается убедить в этом самого себя. — Так эффективнее. Это исключает человеческий фактор из уравнения.
— И человеческое суждение тоже.
— Для некоторых людей это одно и то же.
— Но не для вас.
Он не отвечает. И не нужно: напряжение в его плечах говорит само за себя.
— Думаю, — громко объявляет Рэйчел, — нам стоит сделать небольшой перерыв. У Авангарда следующая встреча через…
— На самом деле нет, — он не смотрит на неё, а продолжает удерживать взгляд своих голубых глаз на мне. — Моё расписание свободно до трёх часов.
— Но нам ещё нужно обсудить некоторые параметры…
— Рэйчел, — его голос тихий, но твёрдый, это голос человека, который знает, что может заставить людей подчиняться, даже если не всегда пользуется этой властью. — Сделайте перерыв. Джейсон тоже. Мы с мисс Бакстер продолжим.
Рэйчел открывает рот, затем закрывает его.
— Пятнадцать минут, — наконец произносит она тоном, ясно дающим понять, что она будет стоять прямо за дверью, прижав ухо к стеклу. — Попрошу Тайлера принести кофе.
Рэйчел и Джейсон выходят, оставляя меня наедине с супергероем Америки в переговорной со стеклянными стенами — на сорок седьмом этаже над Манхэттеном. Вдруг я остро ощущаю, насколько здесь тихо. Насколько он близко. Насколько его взгляд не отрывается от моего лица с тех пор, как его кураторы вышли за дверь.
— Вижу, у вас ещё много вопросов, — замечает он.
— Я была бы никудышным журналистом, если бы их не было. К этому вам лучше привыкнуть.
— Задавайте их. Настоящие. Те, что вы сдерживали, пока они были в комнате.
Я колеблюсь. Это возможность — настоящий шанс, о котором мечтают оперативники, — но одновременно и потенциальная ловушка. Это тест, насколько далеко я зайду, и чего на самом деле добиваюсь.
Чёрт с ним. Смелым сопутствует удача, и всё такое.
— Стена Памяти, — говорю я. — Вчера. Все эти имена, высеченные в граните, люди, погибшие в центрах временного содержания, во время рейдов, на улицах. Вы стояли там с опущенной головой, пока толпа оплакивала жестокость, охватившую вашу страну больше чем на десятилетие, осмелюсь сказать, на века, если спросить определённые группы населения. Каково это было для вас?
Он хмурится, с трудом сглатывает:
— Для любого военного это всегда тяжело — давать присягу защищать страну, которая не защищает собственных граждан. В некоторых случаях — оборачивается против них.
— Вас это беспокоит? Работать с ними?
— Правительство изменилось. Президент Васкес…
— Наверняка тоже заключает свои сделки. Откровенно говоря, я не думаю, что каким-либо политикам можно доверять, даже тем, кто выводит население из тьмы, — я наклоняюсь вперёд. — Но я не спрашиваю о политике. Я спрашиваю о вас. Как совместить то, кем вы стали, с вашим прошлым? Вы же из мрачного десятилетия.
Долгое мгновение он просто смотрит на меня, что-то взвешивая.
— Никак, — наконец отвечает он. — Я просто выполняю свою работу. Спасаю тех, кого могу. Стараюсь не слишком глубоко задумываться об остальном, — мышца дёргается на его челюсти. — Так проще. Или, по крайней мере, должно быть проще.
— И так ли это?
— Нет, — резко отвечает он. — Нет, не проще, — он выдыхает, и звук этот почти похож на невесёлый смешок. — Хотите знать правду? В нашей стране, а может, и в вашей тоже, армия пользуется людьми. Конечно, есть солдаты, которые понимали, во что ввязываются, и я не говорю, что армия не нужна. Это было бы наивно. Но обычно это ребята, которым нужны деньги на колледж, кто хочет сбежать из городка, который их душит, из семьи, которая причиняет им боль, те, кто искренне верит, что смогут что-то изменить. Вам продают мечту. Братство. Шанс стать частью чего-то большего, — его голос становится жёстче. — Я купился на всё это. После смерти матери я был зол на весь мир и отчаянно искал, во что бы верить, за что зацепиться. Они дали мне флаг и поставили задачу, а я не задавал лишних вопросов, пока не стало слишком поздно. Я хотел защищать людей в своей стране, но оказалось, что занимался совсем другим.
Он замолкает на мгновение.
— Но стать этим… героем — для меня это было словно спасательный круг. Способ взять всё, что я сделал, всё, во что меня превратили, и придать этому какой-то смысл. На самом деле защищать людей, а не… — он замолкает. — И до сих пор не знаю: то ли это искупление, то ли просто более красивая ложь, которую я внушаю сам себе.
Мне следовало бы всё это записать, но я поражена его открытостью и искренностью — тем, как он выкладывает всё начистоту.
— То есть вы видите себя как свет, рождённый во тьме?
— Я вижу себя просто парнем, который хочет сделать мир лучше, — отвечает он.
Я едва не смеюсь над этими словами, но вижу, что он по-прежнему искренен. В нём действительно есть эта наивная, стопроцентно американская черта — простая, как яблочный пирог.