Авангард (ЛП), стр. 105

Мы на кухне: Мия в халате сидит за столом, а я варю кофе. Где-то на фоне гудит стиральная машина — в ней крутятся её грязные вещи. Мой костюм «Авангарда» уже высох, но я порылся в шкафах и нашёл джинсы — чуть коротковатые и тесноватые, зато удобные, — и кремовый вязаный свитер рыбацкого кроя: рукава доходят только до середины предплечий. Не хочу надевать форму, если в этом нет крайней необходимости.

Мия слушает, не перебивая; лицо у неё бледное, измождённое. Когда я заканчиваю, она какое-то время молчит.

— А если Джулия жива? — наконец произносит она.

Я пожимаю плечами.

— Я бы на это не рассчитывал. Думаю, если бы в компании узнали, что она мертва, всё бы рухнуло. Скорее всего, эту информацию держат под грифом «секретно».

— Тогда кто теперь всем заправляет?

— Не знаю.

Она морщится — хоть видно, что даже это движение даётся ей с болью.

— Как ты можешь не знать? Ты же столько лет проработал в этой компании.

— Я знаю только Марша, Джулию да ещё пару человек, которые не особо важны. Ты их знаешь: пиарщики, специалисты по спецификациям, айтишники, другие доктора. Но ни у кого из них нет такой власти, как у тех двоих. Чёрт, я всего один раз встречался с Элроном Мастерсом. Наверняка он сейчас будет назначать кого-то на руководящую роль, но понятия не имею, кто это может быть. Честно.

Произнося это, я невольно вспоминаю свои сны — обрывки видений: доктор с усами, тот самый, который говорил, что ему жаль, пока я лежал на операционном столе. До сих пор не знаю, кто он такой, но уже не верю, что это просто плод моего воображения, как хотела заставить меня думать Джулия.

Сколько лжи она от меня скрывала?

Что ещё я не знаю?

— К тому же, — добавляю я, делая глоток кофе, — ты сама сказала, что она мертва.

Кофе отвратительный, да ещё и без сливок, но сойдёт.

Мия отпивает свой чёрный кофе и кривится.

— Сказала. Я поцеловала её, и реакция началась почти сразу, а потом она рухнула. От этого умирают за четыре минуты, — она бросает взгляд на моё лицо. — Прости. Я знаю… знаю, что она…

— Тебе не за что извиняться, — говорю я. — Ты сделала то, что должна была. И если ты говоришь, что твой поцелуй смертелен, я тебе верю. Джулия Ван Вин мертва, а значит, у нас есть немного времени, чтобы решить, что делать дальше. Но первым делом, думаю, стоит посмотреть, что они говорят публике.

В гостиной находим телевизор — старый плоский экран, покрытый пылью от долгого простоя, — и я включаю новости. Мия сворачивается клубочком на диване. Мы смотрим часами: сначала Global Prime — собственный канал «Глобал Динамикс», потом разные другие сети, даже, скрипя зубами, на пару минут включаем консервативные каналы, затем переключаемся на местные, потом на Al Jazeera, CBC, BBC.

Ничего про «Глобал Динамикс», кроме редких заметок о новых технологиях. Ни слова о Марше или Ван Вин. Ни намёка на нарушение безопасности на объекте в Нью-Джерси. Даже про «Авангарда» ничего нет — хотя, наверное, я в последнее время и не был особо интересен журналистам.

— Они всё замалчивают, — говорит Мия.

— Пока. Вечно скрывать это не получится. Мёртвые тела рано или поздно всплывают.

Но к вечеру по-прежнему ничего. Мы ужинаем перед телевизором — опять консервированный суп, крекеры, остатки коробки с зачерствевшими хлопьями, — и смотрим, как одни и те же сюжеты идут по кругу. Поздний ураган во Флориде. Политические скандалы в Вашингтоне. Светские сплетни, которые кажутся чем-то из другой вселенной.

Ни слова о нас.

Около полуночи Мия засыпает на диване. Я отношу её в кровать и ложусь рядом, не прикасаясь к ней, и слушаю, как голос в голове шепчет слова, которые я не могу разобрать.

На следующее утро об этом кричат повсюду.

«Срочные новости этого часа: Конрад Марш, генеральный директор технологического конгломерата «Глобал Динамикс», найден мёртвым на территории одного из объектов компании в Нью-Джерси. Подробности пока скудные, но, по данным источников, тело Марша было обнаружено ранним утром вчерашнего дня. Власти рассматривают его смерть как несчастный случай.»

Я прибавляю громкость. Мия садится рядом, не сводя глаз с экрана.

«…официального заявления от «Глобал Динамикс» пока не поступало, однако акции компании резко упали на предторговой сессии. Марш, возглавивший оборонного гиганта в 2032 году, был противоречивой фигурой, известной своими тесными связями с предыдущей администрацией…»

— Тебя не упоминают, — тихо говорит Мия.

Она права. Репортаж идёт ещё минут пять — биография Марша, его бизнес-дела, предположения о том, кто может стать его преемником, причём все имена мне незнакомы, — но ни слова об «Авангарде». Ни слова о нападении на объект, о том, что смерть выглядит подозрительной, или хотя бы о том, какого рода это был несчастный случай. Ни слова о розыске.

И ни слова о Джулии.

— Они понимают, что теряют контроль, — Мия плотнее натягивает одеяло на плечи. — Если они объявят, что Марша убили и это был не несчастный случай, акции рухнут ещё ниже. Если сообщат, что Джулия тоже мертва, компания может просто развалиться. А если скажут то, что на самом деле хотят сказать, — что «Авангард» вышел из-под контроля, убил генерального директора и технического директора и сбежал с британским агентом, — это будет полный крах. Обвал фондового рынка, расследования в Конгрессе, все задают вопросы, на которые они не хотят отвечать. Но если это просто трагическая гибель, корпоративная тайна… — Она пожимает плечами. — Они могут разобраться с этим внутри. Выследить нас тихо.

А значит, совсем скоро нам придётся бежать.

Но бежать мы не можем, пока не знаем, куда.

Зима всё-таки пришла.

Просыпаюсь на следующее утро и вижу, что мир преобразился из-за снега — всего лишь лёгкая пороша, едва ли в дюйм толщиной, но её хватает, чтобы укутать в белое террасу, причал и деревья вдоль озера. Осенняя листва и без того была потрясающей — вся в красных, золотых и глубоких тёмно-оранжевых тонах, — а теперь она словно припорошена инеем, будто с картины.

Мия всё ещё спит рядом со мной. За эти дни у нас выработался свой ритм: она в кровати, я рядом, но не касаюсь её, сохраняю аккуратную дистанцию даже во сне. Каждое утро я просыпаюсь первым и несколько минут просто смотрю, как она дышит, прежде чем встать и сварить кофе. «Однажды стал сталкером — сталкер навсегда».

Это какое-то домашнее спокойствие, и от него становится не по себе. Будто мы играем в семью в чужой жизни. Да мы и правда в чужом доме. Собственно, в доме Томпсонов — судя по письмам, адресованным им. Надо будет сделать для них что-нибудь хорошее, когда уйдём, — как-то поблагодарить за то, что позволили пожить в их доме. Правда, ума не приложу, что именно. Денег у меня больше, чем я знаю, куда деть, но без тех часов, чтобы оплачивать покупки, я почти что нищий.

Придётся пойти в банк — без удостоверения личности, просто опираясь на то, что я, чёрт возьми, Авангард, — и снять столько наличных, сколько получится. Обычно я бы такого не делал. Почти никто уже не пользуется наличными, и это будет выглядеть подозрительно. Это напоминает мне о системном коллапсе, с которого начался Тёмный Десятилетие, когда доллар рухнул и наличные стали бесполезны.

Это рискованно: попадёт в новости, «Глобал» тут же узнает, где я. Но если провернуть это прямо перед тем, как мы уедем…

Мия шевелится, переворачивается и моргает, глядя на меня. Отёк вокруг глаза заметно спал, хотя синяк теперь расцвёл впечатляющим жёлто-зелёным узором.

— Доброе утро, солнышко, — говорю я. — У меня для тебя есть кофе.

Она осторожно садится и смотрит мимо меня, в окно.

— Идёт снег, — радостно произносит она.

— Не сильно. К полудню, скорее всего, растает.

— Ну, а я, например, обожаю снег. В Лондоне его вечно не хватает, — она потягивается, слегка морщится — рёбра всё ещё ноют, и будут ныть ещё неделями, — а потом замирает, заметив выражение моего лица. — Что не так?