Верификация Том 6 (СИ), стр. 20
Молот обвел нас пронзительным взглядом.
— Скиф с ходу врубился в самую гущу тварей. Тысячи ядовитых, бронированных, безмозглых машин для убийства. Они накинулись на него со всех сторон. А он… Он двигался так, что глаз банально не успевал за ним. Его длинный меч из фиолетовой энергостали, оставлял в воздухе светящиеся росчерки. Каждая атака убивала. Каждая, без вариантов. Ни одного лишнего движения, ни единого промаха. Он пер сквозь них, как… да как лава сквозь толщу льда. Они просто таяли. Там, где он проходил, оставалась широкая просека из развороченных туш. Азур работал рядом. Тигр рвал тварей в клочья, перекусывал хитиновые панцири, от которых наши клинки отскакивали.
Молот медленно провел ладонью по столешнице.
— Вся эта мясорубка продолжалась минут двадцать.
Он снова поднял на меня глаза.
— Когда Скиф закончил, я стоял и пялился на него, как последний идиот. Потому что впервые в жизни увидел, на что реально способен Сципион. Все, чем я гордился до этого, все мои зарубы и победы вмиг показались мне какой-то возней в песочнице.
Он тяжело откинулся на спинку стула.
— Ходили слухи, что Скиф вообще первый Сципион Омеги. Самый первый. Будто бы он попал в этот мир задолго до того, как сюда пришли остальные. Может, на десятки лет раньше, а то и на целую сотню. Поговаривали, что он прошел долгий, жуткий путь в одиночку, когда Омега была в самом разгаре катастрофы. Совсем один. Без Легионов, без поддержки, без какой-либо информации об этом мире. И выжил. Стал тем, кем стал. Уж не знаю, правда это или просто красивая легенда. Но после того, что он творил в том бою…
Молот покачал головой.
— В легенду верилось очень легко. Потому что-то, что я видел, и было настоящей легендой.
Он умолк. Поднял кружку и сделал судорожный глоток. А в следующий миг его взгляд остановился на мне.
Я заметил, как изменилось его лицо. Буквально секунду назад он просто смотрел сквозь меня, и вдруг его зрачки резко расширились, взгляд стал цепким, острым, ощупывающим. Он скользил по моему лицу, будто прикладывая к моим чертам какой-то лишь ему ведомый шаблон.
Молот прищурился. А затем его глаза медленно округлились.
— Погоди, — выдохнул он. — Погоди-ка!
Он подался вперед, нависнув над столом, и приблизился ко мне, разглядывая мое лицо едва ли не в упор. Я сидел неподвижно, не понимая, что происходит. Маша рядом заметно напряглась. Я почувствовал, как ее пальцы нервно сжали мою ладонь.
— Эй, ты чего? — настороженно бросил Михаил, переводя непонимающий взгляд с Молота на меня.
Молот проигнорировал вопрос и продолжил сверлить меня пристальным взглядом. На его лице пронесся целый каскад эмоций: недоумение, узнавание, недоверие и, наконец, шок.
— Слушай… если бы я не знал наверняка, — хрипло выдавил он, откидываясь на спинку стула, — что у Скифа отродясь не было детей… я бы решил, что ты его родной сын.
В столовой повисла звенящая тишина.
Маша ошарашенно уставилась на Молота. Михаил так вовсе перестал жевать, застыв с куском хлеба во рту.
— В смысле? — выдавил я.
— В самом прямом, — ответил Молот. — Ты очень похож на него. Да, я видел его всего раз, в горячке боя и метрах в пятидесяти. Но его лицо я запомнил на всю жизнь. Такое просто так не выветривается из башки. Он тогда всего на пару секунд повернулся в нашу сторону, провел взглядом по рядам. И эти секунды… отпечатались у меня в памяти навсегда. А сейчас я смотрю на тебя, Карамазов, и вижу то же самое лицо. Тот же пронзительный взгляд, будто ты знаешь куда больше, чем говоришь. Скиф, конечно, выглядел постарше, на вид ему дашь лет тридцать пять, хотя черт его знает, сколько ему было на самом деле. Но вот черты один в один.
Я сидел как громом пораженный. Мне нечего было на это ответить.
И именно в этот миг я уловил легкое прикосновение где-то на самой границе сознания. Мой двойник в комнате без дверей. Он появился снова и впервые за все время нашего странного знакомства… улыбнулся.
— Сейчас я напомню тебе кое-что, — произнес он с загадочной усмешкой.
Двадцать восьмое января 1995 года. Грозный.
Я стоял на перекрестке. Под ногами хлюпал грязный снег, перемешанный с сажей. Впереди полыхал грузовик. Неподалеку остановилась колонна из трех БТРов.
Я помнил. Господи, я все помнил.
Молодой парень в пятнистой форме ВДВ. Изодранный бушлат, грязное лицо, единственная здоровая рука и стиснутые зубы судорожно затягивают жгут на бедре раненого комбата. Рядом валяется РПГ-7.
— Эй, десантура! С двести сорок седьмого? — донесся от распахнутого люка БТР-80 грубый хриплый бас. Говорил крепкий мужик, капитан с нашивками разведбата.
— Никак нет, товарищ капитан, со сто тридцать седьмого. Нас отрезали. Комбат ранен. Связи со штабом нет.
Это был мой голос. Мой. Голос восемнадцатилетнего рядового Витьки Громова из сто тридцать седьмого парашютно-десантного.
Капитан спрыгнул с брони и подошел. Он был огромным и мощным, двигался уверенно, а ручищи выглядели, как две совковые лопаты.
— Звать-то тебя как, боец?
— Рядовой Виктор Громов, товарищ капитан!
— А я Серега Ковальский. Есть шанс, что ваша бригада все еще держит западную окраину. Прыгай на броню, подкинем.
— Там чехи в школе засели. Я комбата не брошу.
Он глянул на раненого. Я нутром почуял, как его профессиональный взгляд быстро все оценил: развороченное бедро, осколочное в живот, бледная кожа, лужа крови. В общем, не жилец. Но вслух он этого, конечно, не сказал.
— Прыгай, кому говорят. Всех вывезем. Где, говоришь, школа-то эта?
Он развернул одну из коробочек, прикрыв нас кормой, потом высадил отделение и скомандовал грузить раненых. На прощание ободряюще хлопнул меня по здоровому плечу (левую руку посекло осколками).
— Бывай, боец. Береги себя.
— Вы тоже, товарищ капитан.
Через двадцать минут его колонна попала в засаду. Бэтэр подбили. Серега Ковальский сгорел заживо.
А я выжил.
Глава 13
Я вынырнул в реальность бункера Эхо, словно из-под толщи воды. Пока я заново переживал очень важный эпизод моей жизни, для остальных, по всей видимости, прошло лишь несколько секунд. Маша смотрела на меня с откровенной тревогой.
Молот тем временем все еще ждал, как я отреагирую на его слова о моей схожести со Скифом.
Я же смотрел в упор на нашего новоиспеченного кузнеца и видел того самого капитана. Кровавый штурм Грозного, чадящий грузовик на перекрестке, руки, как лопаты. «А я Серега Ковальский. Есть шанс, что ваша бригада все еще держит западную окраину. Прыгай на броню, подкинем».
Двадцать девять лет. Двадцать девять долбанных лет прошло с того дня до моего переноса в Омегу. Но лицо передо мной было то же самое. Загрубевшее, обветренное семью десятилетиями войны в чужом мире, но, черт возьми, то же самое!
— Серега, — хрипло выдохнул я. Собственный голос в этот момент показался мне чужим. — Двадцать восьмое января девяносто пятого. Район площади Минутка. Колонна из трех бэтэров получила приказ вытащить раненых из осажденной пятиэтажки.
Молот замер, как вкопанный.
— На перекрестке горел грузовик, — не своим голосом продолжил я. — Колонна встала. Капитан высунулся из люка и крикнул пацану в форме ВДВ: «Эй, десантура! С двести сорок седьмого?»
Молот медленно опустил кружку на стол.
— Пацан ответил: «Никак нет, товарищ капитан, со сто тридцать седьмого. Нас отрезали. Комбат ранен. Связи со штабом нет».
— Да откуда ты… — начал было Молот, но я его перебил.
— Капитан спрыгнул с брони, подошел, спросил, как звать. Парень ответил: «Рядовой Виктор Громов, товарищ капитан!». А капитан представился: «Серега Ковальский».
Молот вскочил с места, с грохотом опрокинув кружку. Чай лужей растекся по столу.
— У парня было ранение левой руки, — глухо подхватил он. — Висела плетью. Но он даже не пикнул. Рядом валялся седьмой РПГ. Я развернул коробочку, прикрыл ребят кормой, высадил своих и загрузил раненых. На прощание хлопнул пацана по плечу и сказал: «Бывай, боец. Береги себя».