Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 98

– Тогда зачем суточные?

– Алексей Сергеевич, человек без суточных в чужом городе теряет свое высокое государственное достоинство, – весомо говорит Пал Палыч.

– Государственное достоинство оплачивается по фактическому времени пребывания, – спорит тот.

Одинцов видит нас, прикрывает ладонью бумаги и кивает. Обычный аппаратчик в обычный вторник защищает казённые шесть марок от человека, который умеет выпросить десять и отчитаться за восемь. На столе у него тикают маленькие дорожные часы в кожаном футляре. На запястьях часов нет.

– Андрей Николаевич, – радуется Бортник. – Подтвердите, что без инженера торговать контактами нельзя.

– Нельзя, – согласен я.

– Вот. Пишите сразу двоих, – это он уже Одинцову.

– Я подтвердил только торговлю, а ваши не суточные, – замечаю я.

– Вы все сегодня сговорились, – показно сердится Бортник.

Ковальчук берёт меня за локоть и уводит, пока государственное достоинство не распространяется на нас.

У дежурного лежат ночные телеграммы, в коридоре пахнет мокрой шерстью и свежей копировальной краской. Вера несёт пачку бумаги к машинисткам, придерживая подбородком верхний лист. Увидев Ковальчука, она останавливается.

– Василий Тимофеевич, на немецком экземпляре вчерашнего приложения нет времени передачи.

– Поставьте по журналу.

– В журнале девятнадцать десять, у дежурного девятнадцать двенадцать.

Ковальчук забирает верхний лист, пишет оба времени и поясняет разницу двумя словами. Вера читает, кивает и уходит. Спор о двух минутах займёт в папке одну строку и останется там дольше многих людей, которые его вели.

Рат ждёт нас в маленькой бухгалтерии на втором этаже. В будни здесь считают командировочные и зарплату, а сегодня на столе стоит механическая «Аскота», лежат три накладные и один серебряный контакт из байеровского ящичка. Гурьев сидит у окна, листает утреннюю газету и, кажется, вообще не участвует в процессе. Присутствие полковника всегда начинается именно с этого впечатления.

Рат в той же светлой рубашке, что вчера, только с закатанными рукавами. Галстук лежит на подоконнике рядом с пустой бутылкой минеральной. Перед ним тянется лента цифр.

– Ваша промышленность, – говорит он вместо приветствия, – слишком честная. Четыре контакта ставит, восемь оплачивает, а потом ещё жалуется на дефицит серебра.

Я беру образец. Медная основа, две серебряные напайки, маркировка производителя на ребре. Комплект состоит из пары таких мостиков – четыре рабочие поверхности. В накладной значится восемь.

– Кто считал реальную цену?

– Я, – говорит Рат.

– Тогда сначала проверим её, – решаю я.

Он без обиды подвигает мне каталог, карандаш и ленту «Аскоты».

Считать приходится долго. В документах Байера ложь распределена весьма тонко. Количество ящиков совпадает, номера партий идут последовательно, железнодорожный тариф настоящий. Лишнее прячется не в одной большой цифре, а в десятке маленьких: удвоенный вес серебра, повторная страховка, доплата за ручную притирку, которой контакты этого типа не требуют, погрузка и выгрузка, еще складские расходы в городе, где товар не лежит ни дня. Каждая строка по отдельности может сойти за ошибку или жадность. Вместе они работают, как хорошо собранный насос.

Я вычитаю реальную стоимость металла, производство, перевозку и нормальную торговую прибыль, потом нажимаю клавишу. «Аскота» сердито звякает и выдаёт итог.

Тридцать семь тысяч восемьсот.

– Значит, вы умеете считать, – говорю я Рату.

– В моей характеристике записано обратное. Поэтому берегу её от исправлений, – усмехается он.

– Четвёртый лист должен дать двенадцать двести, – решаю я.

Рат перестаёт улыбаться, Гурьев складывает газету.

– Именно столько, – подтверждает майор.

Он достаёт из папки тонкую справку на немецком. Четыре номера идут один за другим, возле последнего стоит сумма – 12 200 западных марок. Самой накладной нет.

– Деньги у вас уже были, – говорю я. – Бумаги нужны, чтобы объяснить, откуда они появились у боннской фирмы.

– Теперь полная картина, – отвечает Рат. – Один настоящий товар. Четыре продажи на бумаге. После расходов – пятьдесят тысяч чистыми. Деньги ведь не зарабатывали. Им просто сделали легальную биографию.

Я не начинаю с пятидесяти тысяч. Сначала кладу рядом запись Соболева и первую накладную. Объясняю разницу между мостиком и серебряной напайкой. Рат просит немецкое название детали, записывает его и сравнивает сокращения в двух документах.

– Оба допустимы? – спрашивает Гурьев.

– По отдельности да. В первом считают мостики, во втором напайки. Ошибка появляется, когда восемь напаек принимают за восемь мостиков и ещё раз умножают вес.

– Случайная?

– Первая могла быть случайной. Во второй к ней прибавили ровно пятьдесят тысяч марок. Третья возвращает товар по исходной цене. После всех платежей разница остаётся у посредника.

Ковальчук пишет на чистом листе три названия фирм и проводит между ними линии. Возле каждой ставит сумму. Гурьев берёт карандаш и вычёркивает названия.

– Без фирм.

Ковальчук переписывает только буквы. Теперь на бумаге остаётся простой треугольник, в котором пятьдесят тысяч не возвращаются к началу.

Рат смотрит на расчёт, тяжело вздыхает и закрывает папку с накладными.

Ковальчук стоит у двери, скрестив руки.

– И на что у вашей биографии такие расходы? – спрашивает он Рата.

Рат теперь смотрит на Гурьева, но полковник кивает.

– На конверт, – говорит Рат.

– Кому?

– Человеку, который в четверг войдёт в кабину для тайного голосования.

За стеной хором произносят название нашей страны. Потом Дима сбивается, полотнище падает, а Нина кричит, чтобы никто не наступал на последнюю букву.

Ковальчук медленно разжимает руки.

– Депутату бундестага?

– Это одна из наших касс, – говорит Рат.

В комнате становится тихо. За стеной машинистка начинает печатать. Машинка берёт несколько быстрых строк, останавливается на исправлении и снова продолжает.

Рат не смягчает ответ и не добавляет ведомство. Здесь присутствуют все, кому можно понять его без названия.

– Байер знает?

– О накладных знает. О назначении разницы, полагаю, нет. Его старым договором воспользовались потому, что он оставлял удобный след в торговом управлении и ещё действовал в банковских книгах.

– Пятьдесят тысяч за что?

– Возможному депутату, возможный конверт, возможное решение, – говорит Рат. – До кабины никто не покупает голос. Покупают обещание подумать без партийной дисциплины.

– Пятьдесят тысяч за размышление? – хмыкает Ковальчук.

– В Бонне вообще весьма дорогая мыслительная деятельность, – согласен Рат.

Гурьев кладёт газету на подоконник.

– Хватит слов. Мартин, сроки.

– Барцель внёс предложение вчера. Голосование в четверг. Пуллах знает, что вокруг кассы есть торговые бумаги. Кёльн знает три фирмы и четыре номера. Если четвёртая накладная попадёт к ним или в прессу до среды, наш человек испугается. Если не попадёт – решит сам.

– Сам, – повторил Ковальчук. – Это неплохо.

– Я не сказал, что тогда решение нам понравится, – вздыхает Рат.

Рат поворачивает карандаш в пальцах. В шахматном клубе он оставил тот же мой вопрос без ответа. Сейчас рядом сидят Гурьев и Ковальчук, дверь закрыта, а цифры уже сказали больше, чем он собирался сообщить мне неделю назад.

– В Бонне есть два человека из оппозиции, – говорит он. – Оба обещали поддержать Барцеля. Один согласен не участвовать в голосовании. Второй ещё требует подтверждения, что договорённость будет выполнена. Пятьдесят тысяч на этих листах являются одной из двух сумм.

– Депутатам? – спрашивает Ковальчук.

– Через людей, которым они доверяют.

– За воздержание?

– За отсутствие голоса в нужной колонке.

Гурьев отодвигает лист с треугольником.

– Называйте это прямо, Мартин.

Рат несколько секунд молчит.