Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 99

– За подкуп, – произносит он.

Слово ничего не меняет в расчёте. Пятьдесят тысяч остаются пятьюдесятью тысячами, а за стеной Вера просит у кого‑то новую ленту для машинки.

Я уже знаю, какое решение понравилось истории. Двести сорок семь голосов за Барцеля при необходимых двухстах сорока девяти. Два голоса, которых оппозиция считала своими, все же не нашлись. Через годы один из них обрастёт признаниями, опровержениями и суммой в пятьдесят тысяч марок. Но в учебниках останется только результат. Здесь, на бухгалтерском столе, сейчас лежит его изнанка – серебряный контакт, три синие копии и лента арифмометра.

В моей первой жизни все это помещалось в одно маленькое примечание.

Ковальчук смотрит на меня. Он знает, что я понял назначение денег, но не может знать, откуда мне известен итог.

– Если кассу раскрыть? – спрашивает он.

– Барцель получает ещё один шанс, – говорит Рат. – Возможно, только шанс. Возможно, канцлерство. Восточные договоры зависают. В Берлине снова начинают считать пропуска, семьи и танковые полки.

– А если прикрыть?

– Мы становимся людьми, которые прикрыли подкуп.

Это говорит не Рат, так отвечаю я.

В комнате становится тихо. Даже за стеной перестают репетировать – видимо, спасают букву.

Гурьев снимает очки и протирает стёкла краем платка.

– Да, – говорит он. – Именно ими и становимся. Не борцами за мир, не спасителями договоров. Людьми, прикрывшими подкуп. Если вам нужно другое название, его придумают потом, уже в наградном отделе.

Рат смотрит на серебряный контакт. Впервые с нашей встречи в шахматном клубе он не пытается превратить неприятное знание в шутку.

– Я не знаю, что будет в кабине, – говорит он. – И не хочу знать заранее. Мне поручено довести возможность до четверга.

– Почему это должен делать Соболев? – спрашивает Ковальчук.

– Потому что четвёртой накладной у нас нет, – отвечает Рат. – А к следующему вечеру она должна появиться у Пуллаха.

– Барцелю нужны двести сорок девять, – говорю я.

Рат с интересом смотрит на меня, но не спорит.

– Да.

– У него уверены, что они есть.

– Поэтому голосование и внесли. Два человека обещали фракции одно, а нам другое.

– Вам они тоже могут солгать.

– Могут. Деньги не делают человека надёжным. Они только меняют цену следующей лжи, – согласен со мной майор.

Рат кладёт карандаш рядом с папкой.

Ковальчук снимает очки и кладёт их на лист. На переносице остаются красные следы.

– Кто ещё видел накладные?

– Люди Байера, человек из «Келлер и сын», мы. И западная служба, которая шла за чемоданом. Полного комплекта у неё, вероятно, нет. Но номера двух счетов могли снять раньше, когда копии уменьшали у «Келлера и сына».

– Пуллах близко? – спрашивает Гурьев.

– Ближе, чем вчера. Если они проверят ганноверского посредника, увидят остаток. Проверка может занять день, может неделю. Рассчитывать на неделю я не стану.

Гурьев проходит к столу и садится. Он не смотрит на меня, когда задаёт следующий вопрос.

– Что вы предлагаете?

Рат отвечает не сразу.

– До четверга не давать им выйти на посредника. После голосования кассу можно закрыть, людей вывести и передать всё, что потребуется для внутренней проверки.

– Вы предлагаете нам двое суток скрывать подкуп западногерманских депутатов.

– Я предлагаю не помогать Пуллаху раньше времени, – называет все то же самое Рат другими словами.

– Разница существует только в формулировке.

Рат принимает это коротким кивком.

Я смотрю на три накладные. Ещё утром они были задачей про товар, которого не существовало. Теперь на каждой лежит часть чужого бюллетеня.

– Если передать документы сейчас, – говорю я, – проверка выйдет на деньги до голосования.

– Возможно, – отвечает Рат.

– Если ничего не делать, Пуллах может выйти сам.

– Возможно, – повторяет он.

– А если дать ложный след, тогда мы прикроем кассу, – рассуждаю я.

– На два дня.

– И прикроем подкуп, – добавляю еще.

– На те же два дня.

Рат не спорит. От его спокойствия выбор не становится легче.

В моей прежней жизни голосование давно превратилось в фотографию табло и две недостающие единицы. Я знаю, что Барцель получит двести сорок семь голосов. Знаю поздние признания, слухи об уплаченных деньгах и споры о второй фамилии. Но никто из писавших об этом не сидел утром двадцать пятого апреля в кабинете с тремя накладными. В книге конец всегда стоит после причин и кажется неизбежным. Здесь причины ещё выбирают люди, поэтому конец не обязан повторять знакомую строку.

Если мы откроем кассу, у Барцеля могут появиться два голоса. Если спрячем, два депутата продадут решение, которое им доверили избиратели. Брандт останется у власти не потому, что убедил парламент, а потому, что чужая спецслужба заплатила за два пустых места. Восточные договоры получат ещё один шанс ценой, которую в газетах назвали бы их опровержением.

В восемьдесят третьем я отказался визировать одну бумагу и потом много лет считал тот отказ доказательством, что существует черта, за которой служба кончается. Тогда за моё решение заплатил я сам. Сейчас любой чистый поступок будет оплачен другими.

Гурьев ждёт. Он не предлагает мне правильного ответа.

– У Байера был старый договор на оборудование, снятое с производства, – говорю я. – Если появится четвёртая накладная, разница получит другое объяснение. Пуллах начнёт с него и с заводского архива. До четверга они не успеют проверить всю цепочку.

– Какое оборудование? – спрашивает Ковальчук.

– Контактные кассеты регуляторов вагонного освещения. Их перестали выпускать, но ремонтные партии ещё несколько лет ходили по складам. Номер позиции настоящий. Поставка будет ложной.

– Почему Байер?

– Его старый договор уже стоит в трёх документах. Если вставить другого, проверять будут обоих.

Рат открывает папку.

– Через Вайса можно дать Пуллаху номер и сумму. Он передаст, если решит, что это выводит их на Байера.

– А Байер? – спрашиваю я.

– Проведёт несколько неприятных разговоров. Возможно, потеряет договор. Задерживать его в Кёльне никто не станет без настоящей проверки.

– Вы этого достоверно не знаете? – спрашиваю я

– Не знаю.

Ответ остаётся между нами. Вчера Байер пересчитывал сдачу в ресторане и требовал убрать из счёта хлеб, которого не было. Сегодня я предлагаю вписать его в документ с товаром, которого тоже не было.

Гурьев кладёт обе ладони на стол.

– Приказа подделать накладную не будет.

Ковальчук поднимает голову.

– Товарищ полковник, тогда нам нужно принять другое решение.

– Решение о наблюдении и канале приму я. Если документ появится, за операцию и последствия отвечаю я. Но приказывать Соболеву поставить подпись под заведомой ложью не стану.

Он обращается ко мне.

– Вы можете отказаться. Объяснений не потребуется. Тогда эти три листа останутся у Рата, а мы зафиксируем, что в подделке не участвовали.

Гурьев откидывается на спинку стула и ждёт. Он не требует ответить сразу и не подсказывает, каким должен быть ответ.

– Если подпишу, когда раскроем настоящие накладные? – подумав, спрашиваю я.

– В субботу, – отвечает Рат. – Раньше, если голосование закончится и люди будут выведены.

Четыре дня. Не меньшее зло вообще, только меньшее на четыре дня. Я не знаю, останется ли оно меньшим к субботе. Не знаю даже, приведёт ли ложная накладная к тому исходу, который помню. Я выбираю короткую отсрочку и договоры, потому что цена их срыва мне известна лучше, чем цена этой бумаги. Этого недостаточно для уверенности, но достаточно для решения.

– Почему это должен делать Соболев? – спрашивает Ковальчук.

– Потому что четвёртой накладной у нас нет. Написать ее правильно может только определенный человек, инженер, сам лично работавший с накладными, – отвечает Рат. – А к вечеру она должна появиться у Пуллаха.