Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 82

– И вы?

– Спросил, какого Вайса.

– Неплохой ответ. Только слишком поздний, чтобы быть убедительным, – признает Гурьев.

Он надевает очки и смотрит на лист Кранца.

– Совместная операция, – читает. – По нашей информации, но под руководством органов ГДР. Оберст‑лейтенант действовал своевременно. Очень хороший документ. В нём всем хватило заслуг и никому – хоть какой‑то вины.

– Кроме Крамера, – говорит Ковальчук.

– Крамер за Стеной. Ему можно теперь много, – уверен полковник.

Гурьев откладывает лист.

– Мюнхен отдать было правильно. Фирму они получили бы сегодня. Имя – дороже, но без него Лоренц не удержал бы Кранца. Книжка остаётся у нас, Вайс – тоже. Пока только фамилией, не человеком в разработке.

– Лоренц знает, что у нас что‑то есть на него, – говорит Ковальчук.

– Пусть знает. Он сегодня подписал бумагу, которая делает его нашим соучастником. Мы отдали ему ровно столько, чтобы он не захотел показать эту бумагу посторонним.

Полковник поворачивается ко мне.

– А теперь домой, старший лейтенант. Спать.

– Сейчас только начало дня.

– Для вас – конец вчерашнего дня. До вечера из пансиона не выходить. Если придёт Лоренц – звоните. Если придёт Инге – не геройствуете и звоните. Если придёт Вайс…

Он задерживается на секунду.

– Тем более звоните.

Гена отвозит меня в пансионат, но, как только я раздеваюсь и забираюсь в кровать, звонит телефон, Ковальчук требует меня обратно через фрау Кемпе.

Приходится быстро вставать и одеваться, плечо опять тянет уже привычной болью.

– Кранц очень быстро все подготовил, теперь едет к нам. Буду у вас через пять минут, – слышу я сообщение, потом на той стороне кладут трубку.

Я снова собираюсь на выезд, немного в душе злясь на слишком расторопного оберст‑лейтенанта и несвоевременный приказ Гурьева.

В машине Ковальчук отдаёт мне лист с двумя столбцами. Слева стоит немецкий текст, справа перевод Веры. Три абзаца перечёркнуты, один перепечатан и вклеен поверх прежнего. Бумага ещё пахнет резиновым клеем.

– Это вариант Кранца? – понимаю я.

– Первый. Второй он привезёт с собой.

– Чем отличается?

– Во втором вы уже вооружены, – усмехается Ковальчук.

Я читаю начало. Вчерашние события названы несогласованной проверкой неизвестного канала на строительном объекте. Советский сотрудник самостоятельно изменил утверждённый порядок, после чего наблюдаемый человек скрылся, один гражданин ГДР погиб, двое сотрудников получили легкие ранения.

Фамилия Биндера в открытой части не указана. Моё имя стоит дважды.

– Если я самостоятельно изменил порядок, то кто его утвердил? – есть у меня злободневный вопрос.

– Этого Кранц пока не решил.

– Удобный порядок.

– Для него. Вы не спорьте раньше времени. Лоренц хочет, чтобы начальник сам добавил несколько слов, – объясняет майор. – Должен он хоть немного поучаствовать в деле.

Ковальчук забирает лист и складывает его пополам. На перекрёстке у кирхи движение останавливает колонна детей. Они идут по двое, в светлых рубашках, каждый несёт маленький букет. Водитель пропускает колонну, хотя регулировщик уже показывает ехать. Последняя девочка отстаёт, поправляя сползший носок. За ней нагоняет женщина и берёт за руку.

Воскресный город не пуст, просто люди идут не туда, куда в будни. Возле пекарни стоит очередь за пирожными, на мосту двое мужчин в одинаковых плащах несут складную лодку, у трамвайной остановки женщина держит клетку с канарейкой под тканью. В представительстве окна второго этажа снова горят. За сутки здание успело забыть кооператоров и принять следующий серьезный повод поработать в выходной.

В коридоре Вера правит перевод на подоконнике. Папка лежит на батарее, поверх неё стоит чашка. Рядом Аникин считает страницы в коричневом конверте и делает отметки на узкой полоске бумаги. Он успел побриться, но галстук затянул ещё кривее, чем в четверг.

– Вы всю ночь здесь? – спрашиваю я.

– До трёх. Потом спал в комнате отдыха. Там диван короче меня, зато никто не храпит, как в нашем общежитии.

– Нина не ругалась?

Он смотрит на Веру, будто та может не знать, кто такая Нина.

– Мы должны были сегодня ехать в Саксонскую Швейцарию, – печально начинает Аникин.

– Ещё успеете.

– Она уехала с сестрой. Сказала, что ждать не станет, – еще более печально заканчивает он.

Аникин смотрит на конверт, но тут Вера отрывается от текста, явно испытывая тревогу за судьбу Аникина и Нины.

– Позвоните ей вечером, Алексей Сергеевич, – строго говорит она.

– Позвоню обязательно, – получив ясное указание, шифровальщик веселеет.

Она возвращается к листу, где в немецкой строке подчёркнуто одно слово, а на полях стоят два русских варианта.

– Кранц написал, что ваша деятельность вызвала вооружённое столкновение, – говорит Вера. – Лоренц заменил на то, что столкновение произошло во время вашей деятельности. По‑немецки разница держится на одном предлоге. По‑русски на всей дальнейшей жизни.

– Какой оставили? – становится интересно мне

– Никакой. Ждём самого автора произведения, – вздыхает Вера.

Аникин заканчивает считать и завязывает конверт. На верхнем листе виден мюнхенский номер, остальное закрывает ладонь.

– Копии для Лоренца, – объясняет он. – Три страницы, пограничный журнал и фотография.

– Знаете, что отдаёте? – интересно мне.

– Знаю, сколько листов. Содержание знаю только там, где шифровал наши запросы. Ковальчук велел не собирать целое без необходимости в своей голове, – вздыхает Аникин.

Он крепко держит конверт обеими руками и ждёт майора.

Дверь с лестницы открывается, первым входит Кранц. В воскресенье днем его костюм темнее обычного, но партийный значок на месте. Следом идёт машинистка Ида с переносной машинкой и плоским футляром для бумаг. Лоренц появляется последним, уже без строительной пыли на плаще. Возможно, он успел почистить его в машине либо держит для таких случаев второй.

Кранц еще раз здоровается с Ковальчуком, Вере кивает и лишь потом замечает меня.

– Герр Соболев снова участвует в составлении документа о собственных действиях? – в его голосе слышна явная ирония.

– Он нужен для проверки времени и маршрута, – отвечает Ковальчук.

– Время установлено следствием, – все еще не согласен Кранц, понимая, что меня без меня не удастся обвинить.

– Тогда он подтвердит, что следствие не ошиблось, – майора тоже не сдвинуть с его укрепленной аргументами позиции.

Теперь Кранц принимает объяснение, но к столу садится, не выпуская папку из рук.

Для совещания выбрали длинную комнату возле архива. В будни здесь проводят занятия по немецкому языку. На стене висит карта с названиями предметов. Возле окна написано «das Fenster», возле двери «die Tür». Под картой стоят два школьных стола, сдвинутых вместе. Ида ставит на один переносную машинку с латинским шрифтом. На другом уже стоит машинка Веры с русским.

Тётя Зина приносит чайник, хлеб и большую тарелку с холодными котлетами.

– Горячее будет в два часа. Пока только это, – говорит она на русском.

– Благодарю, мы ненадолго, – отвечает довольный Кранц, который его тоже вдруг понимает.

– Чайник потом верните в буфет, – поэтому тут же получает распоряжение от тети Зины и растерянно улыбается несколько секунд.

Она закрывает дверь. Кранц берёт первый лист.

– Политическая обстановка в стране требует единой оценки, – очень по‑деловому начинает он. – Точно никак не двух ведомственных версий, которые через неделю окажутся на разных столах.

– Поэтому мы здесь, – говорит Ковальчук.

– Советский гражданин находился на закрытом участке без согласования с немецким руководителем операции, – выдает первый пункт своего плана Кранц.

– Немецкого руководителя на участке вообще не было, – тут же замечает Ковальчук.

– Руководство не обязано физически находиться возле каждого люка, – настаивает Кранц.