Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 81

– В вашем варианте протокола, – говорю я, – Биндер работал на западную сеть и был убит своим человеком. Зачем тогда его защищали советские товарищи?

– Потому что он согласился дать показания на сообщников. Только вчера утром, а не неделю назад, – легко все объясняет Лоренц.

– Думаете, Кранц поверит?

– Кранц поверит документу, в котором он своевременно санкционировал совместную операцию и раскрыл западного ликвидатора. Особенно если документ покажут наверху раньше, чем каких‑то свидетелей.

Лоренц отдаёт Кранцу готовую победу и подписывается под ложью, которую однажды могут начать проверять.

– Инге? – спрашиваю я.

– Еще разыскивается.

– За что?

– Пока за то, что не остановилась по требованию сотрудника. Всё остальное зависит от того, что найдём в Мюнхене. Возможно сразу сотрудничество с врагами социалистической Родины.

– Вы её не возьмёте, – сомневаюсь я.

– Вчера я тоже был в этом уверен, – а вот у Лоренца уже есть какие‑то зацепки насчет того, где сейчас может прятаться Инге.

Он выключает фонарь, несколько секунд мы стоим в темноте. Затем из прохода показывается свет – возвращается Шульц.

– Договорились? – спрашивает Лоренц.

– Крамер и Мюнхен – ваши. В протоколе меня нет. О том, что упало около сторожа, мы не разговаривали для Кранца. Вайса тоже нет, – подвожу я итоги переговоров.

– Я не обещал, что Вайса нет, – спорит Лоренц.

– Тогда и Крамера нет, – отрезаю я.

Свет приближается. Лоренц коротко кивает.

– Хорошо. В сегодняшнем протоколе Вайса нет, – идет он на небольшую уступку, чтобы получить возможность спрашивать потом.

Шульц входит в камеру, неся под мышкой свёрнутый поводок.

– Ветеринар забрал обоих, – сообщает он. – Сторож лёг в фургон рядом с собакой и сказал, что иначе будет сопротивляться органам.

– Вы предупредили врача?

– Врач сказал, что после вчерашнего одним пациентом больше его не удивить.

Лоренц протягивает руку за блокнотом Шульца. Перелистывает схему, вырывает лист с моей фамилией, складывает вчетверо и убирает в карман.

– Герр Соболев прибыл после перестрелки как технический консультант. Подземные вводы показывал майор Ковальчук. Исправьте время.

Шульц ошеломленно смотрит сначала на него, потом на меня.

– Но женщина в прачечной…

– Ошиблась, – убежден гауптман.

– Она очень уверенно ошиблась, – качает головой Шульц.

– Включите это в служебную характеристику её ошибки, – приказывает гауптман

Шульц вздыхает, зачёркивает строчку и начинает переписывать заново, а мы поднимаемся наверх.

Наверху дождь уже прекратился. Возле будки Кранц уже закончил разговор и держит в руках чистый лист из машинки прораба. Ковальчук стоит у ворот, курит и наблюдает, как криминалист пытается закрыть чемодан на мокром капоте полицейской машины.

– Ну, как? – сразу же спрашивает Кранц гауптмана.

Лоренц называет Крамера. Без пауз, возраста и биографии, словно фамилия лежала у него со вчерашнего вечера. Затем диктует мюнхенский номер и название фирмы.

Кранц слушает, с каждой подробностью его лицо становится спокойнее.

– Связь с Пуллахом?

– Предварительно. Крамер работал у людей Гелена. Вчера перешёл на Фридрихштрассе с документами торгового представителя.

– Почему сигнал на границу опоздал?

– Потому что имя получили после перехода.

– Только теперь получили. Значит, эту часть в доклад не включаем, – решает тут же Кранц.

Он входит в будку, кладёт лист на стол прораба и быстро пишет несколько строк. Чернила расплываются на сырой бумаге, Кранц промокает их чужой производственной ведомостью.

– Формулировка пока такая: западногерманская диверсионная группа ликвидировала гражданина ГДР, своего агента, намеревавшегося добровольно сотрудничать с органами. Совместными действиями личность нападавшего установлена. Благодаря бдительности советских товарищей он ранен и вынужден был бежать. Гауптман, приложите фотографию, описание фирмы и заключение по крови. К одиннадцати часам.

– У нас нет подтверждения, что фирма связана с Пуллахом.

– Поэтому вы напишете «предварительно».

– И нет совместной операции, – напоминает Лоренц.

Кранц смотрит на Ковальчука, затем на меня.

– Теперь уже есть. Или советские товарищи предпочитают объяснить отдельно, зачем вооружили инженера и спрятали нашего гражданина под прачечной?

– Совместная, конечно, – говорит Ковальчук. – Именно по вашему запросу.

– Вот видите, гауптман. Факты наконец договорились, – усмехается Кранц. – Нужно им было только немного помочь.

Кранц ставит подпись под листом и передаёт его Лоренцу.

– Пипера с наружного наблюдения снять. До понедельника пусть разбирает архив по мюнхенской фирме. Если там ничего нет, вернёте на улицу. Если есть – я решу, кому докладывать.

– Он выполнял мой приказ, – напоминает Лоренц.

– Плохо выполнял, – Кранц уже все решил и менять свое решение не собирается.

– Тогда накажите меня.

– Вас я наказываю работой, гауптман. Это гораздо надёжнее, – оберст‑лейтенант явно доволен итогом расследования.

Кранц выходит, водитель подаёт ему зонт и галоши. Оберст‑лейтенант надевает их, не касаясь руками, ведь водитель придерживает каждую за пятку, и идёт к машине. Прораб дожидается, когда чёрная «ЭМВ» выедет за ворота, после чего осторожно поднимает промокательную ведомость.

– Это учёт бетона за неделю, – говорит он. – Тут теперь подпись оберст‑лейтенанта.

– Сохраните, – советует Шульц. – Может пригодиться при перевыполнении плана.

Прораб не понимает, шутит он или говорит серьёзно, но на всякий случай кладёт ведомость сушиться.

Лоренц передаёт лист с подписью Кранца Ковальчуку.

– Ваш экземпляр будет к обеду.

– Вы быстро изменили историю, – говорит майор.

– История осталась. Я изменил порядок фамилий, – сухо замечает тот.

Ковальчук читает формулировку, складывает лист.

– А если Крамер заговорит из‑за Стены?

– Тогда он подтвердит, что работал на Запад и убил нашего гражданина. В деталях мы с ним разойдёмся, но это уже обычная работа, – уверен Лоренц.

Лоренц смотрит на меня.

– Герр Соболев, до понедельника постарайтесь не оказываться рядом с трупами, тайниками и государственными границами. У меня уже накопились другие дела, пора заняться только ими.

– А пивные? – спрашиваю я.

– В пивных можете появляться. Только кружку теперь выбирайте сами.

Он уходит к своим криминалистам, а мы с Ковальчуком направляемся к машине. На площадке снова работают отбойные молотки, перед Первым мая дежурную бригаду вывели и в воскресенье.

В машине Ковальчук дожидается, пока ворота останутся за поворотом.

– Что про Вайса? – сразу же интересует его.

– Лоренц назвал его сам. Я не подтвердил, – отвечаю я.

Внутри представительства готовятся к Первому мая. Нина печатает списки колонны, тётя Зина считает красные гвоздики и ругается, что профком заказал двести штук на сто восемьдесят семь человек: «Тринадцать цветов, значит, опять понесут начальству». Аникин стоит возле её стола с двумя древками и пытается выяснить, кому положено нести портрет, если портрет тяжелее того, кому положено.

– Андрей Николаевич, – зовёт он, увидев меня. – Вы в воскресенье обещали доиграть.

– Не сегодня, Лёша.

Он сразу серьёзнеет.

– Плечо?

– Работа, – вздыхаю я.

– Я принесу доску в пансион. Там тихо.

– Не надо. И западные журналы пока никому не показывайте.

Аникин краснеет, кивает и подхватывает древки. Одно оказывается длиннее другого, поэтому портрет между ними перекашивается, тогда тётя Зина велит сначала построить социализм на одинаковых палках.

Гурьев выслушивает нас без единого вопроса. Чёрная книжка лежит перед ним в прозрачном пакете, рядом – фотокопии страниц. Когда Ковальчук доходит до фамилии Вайса, полковник снимает очки.

– Лоренц произнёс её сам?

– Да, – говорю я. – Спросил, не входит ли Вайс во вторую половину.