Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 83

– Согласование обязано физически находиться хотя бы в одном документе, – легко поддевает его майор.

Кранц не отвечает сразу и достаёт из папки второй вариант, в котором действительно появляется оружие. Вера читает строку и поднимает глаза.

– Здесь сказано, что герр Соболев применил пистолет.

– Свидетели слышали выстрелы и видели его в погоне, – добавляет Кранц.

– Это совсем разные действия, – говорит Ковальчук. – Про пистолет они что‑то говорят?

– Он был вооружён?

Ковальчук испытующе смотрит на меня, мол, не подведи, не дай этому франту загнать тебя в угол.

– Оружие находилось при мне, – отвечаю я. – Я его не доставал и не применял.

Иметь служебный пистолет одно дело, а вот применять его на территории другой страны – совсем другое.

– Почему вы тогда преследовали вооружённого человека? – вот тоже хороший вопрос.

– Он уходил по незавершённому зданию. Я знал проходы, сотрудники их не знали, – отвечаю довольно неопределенно.

– Вы инженер или сотрудник безопасности? – уже прямой вопрос.

Вопрос задан спокойно и для Кранца он совсем не пустой. Если человек с техническим пропуском выполняет оперативную задачу, немецкая сторона имеет полное право спросить, где заканчивается помощь союзника и начинается нелегальная работа на чужой территории.

– В открытом документе он инженер, – говорит Ковальчук. – В закрытом приложении указано, что советская сторона предоставила специалиста по объекту после вооружённого нападения. Применение оружия не подтверждено показаниями свидетелей. Причинной связи между его действиями и уходом Крамера нет.

– Но Крамер все же ушёл, – спорит Кранц за очевидное.

– Он ушёл на подготовленном автомобиле через пять секунд после ранения мной. Если бы Соболев остался в диспетчерской, кто бы пошел спасть гражданских людей? – делает правильный акцент майор.

– Зато советский гражданин не появился бы в показаниях жильцов, – возражает Кранц.

– В показаниях жильцов появилась бы его трусость, – говорит Ковальчук. – Эту формулировку тоже пришлось бы нам сейчас согласовывать?

Вопрос вообще довольно скользкий, но упрекать советского инженера за помощь немецким гражданам в критической ситуации выглядит довольно глупо.

Кранц медленно снимает очки и протирает их платком. Без очков его лицо выглядит старше, возле переносицы остаются красные следы.

– Я не обсуждаю чью‑то храбрость, товарищ майор. Я отвечаю за документ, который может быть затребован после голосования в Бонне. В нём не должно быть советской операции, проведённой без ведома соответствующих органов ГДР.

– Не должно, – соглашается Ковальчук. – Потому что такой операции не было.

Он придвигает к Кранцу первый лист и кладёт палец на заголовок, готовясь объявить то, что тот хочет слышать.

– Была совместная проверка незаконного использования документов и строительных коммуникаций. Наблюдение на Постплац и охрана объекта являлись частями одного замысла. Решение продолжить наблюдение за Инге принято совместно. Ей пришлось выдать члена своей подпольной группы, чтобы уйти на какое‑то время. Решение усилить объект принято совместно. Советский специалист находился на объекте в пределах согласованной задачи.

– Кто руководил этим замыслом?

Ковальчук убирает руку с листа и откидывается на спинку стула.

– Вы можете написать, что оперативная координация осуществлялась вашим управлением, – предлагает он.

В комнате становится тихо. Ида перестаёт выравнивать копировальную бумагу, Ковальчук не смотрит на Лоренца, берёт кусок хлеба и ломает пополам.

Кранц снова надевает очки и перечитывает заголовок.

– Моим управлением? – уточняет он.

– Под вашим руководством, если вам требуется персональная точность, – соглашается Ковальчук.

– Гауптман, вы согласовывали первоначальный план без моего письменного распоряжения? – теперь вопрос уже к Лоренцу.

– Я докладывал вам в пятницу вечером. Ида регистрировала папку, – гауптман невозмутим.

Машинистка подтверждает его слова коротким кивком.

– В восемнадцать сорок, товарищ оберст‑лейтенант.

Кранц кладёт ладонь на второй вариант, бумага под его пальцами изгибается.

– «Под оперативным руководством» звучит все‑таки точнее, – говорит он.

Ида вставляет лист в машинку, Вера садится за вторую. Сначала стучат немецкие клавиши, затем русские. На слове «руководство» Ковальчук откусывает хлеб и не поднимает глаз.

Нам всем немного стыдно, кроме Кранца.

Дальше спор идёт медленнее и спокойнее, раз главное уже определено. Кранц убирает из текста слово «несогласованный», а Ковальчук соглашается с неполнотой переданных сведений и требует добавить время каждой передачи. Биндер в открытом приложении становится лицом, давшим сведения о незаконном доступе. Его отношения со мной и порядок его охраны уходят в закрытую папку.

На третьей странице Кранц останавливает машинку.

– Здесь сказано, что решение вести Инге после звонка принято исходя из совместной оперативной оценки. Кто именно дал согласие?

– Я и майор Ковальчук, – отвечает Лоренц.

– Советский полковник был уведомлён? – Кранц хочет обозначить самого высокого по званию с советской стороны.

– Был.

– Тогда впишите три стороны.

Ковальчук отвечает, не заглядывая в русский текст.

– Полковник одобрил общий план до начала. Конкретное решение в одиннадцать две приняли мы. Не стану добавлять ему слов, которых он не произносил.

Вера сверяет пометки и подтверждает минуту по журналу. Кранц возвращает лист Иде, оставив в нём обе фамилии.

К двум часам на тарелке остаётся одна котлета. Кранц дважды отказывается, потом всё же кладёт её на хлеб. Ида и Вера печатают третий чистовой комплект. В комнате становится жарко, карта предметов на стене отходит по углам. Лоренц открывает окно, с улицы входит звон воскресного трамвая и запах мокрой земли.

Аникин приносит коричневый конверт, передаёт его Ковальчуку и собирается уйти, но Кранц просит назвать должность.

– Сотрудник шифровальной группы, – отвечает Аникин.

– Вы готовили сведения для немецкой стороны?

– Я копировал указанные листы и заверял количество. Для кого именно – мне не известно, – дипломатично отвечает Аникин.

– Содержание вам известно? – настаивает Кранц.

– В пределах моих обязанностей. Но разглашению не подлежит.

Кранц ждёт более удобного ответа, но Аникин ничего не добавляет.

– Тогда вы свободны, – говорит Кранц.

Аникин кладёт пакет перед Ковальчуком и выходит.

Последний спор возникает из‑за фразы об обмене сведениями. Кранц предлагает написать, что немецкая сторона получала всю информацию незамедлительно, но Ковальчук отказывается. Лоренц заменяет «всю» на «относящуюся к согласованным задачам». Вера читает обе версии вслух, пока Ида держит пальцы над клавишами.

– Этого достаточно, – решает Кранц.

Две машинки заканчивают последние строки с разницей в несколько секунд. Ида и Вера раскладывают на столе три двуязычных комплекта и проверяют каждое несовпадение. Подписи ставят в порядке должностей. Кранц расписывается первым под словами о своём оперативном руководстве, за ним Лоренц. Ковальчук читает русский экземпляр до последней строки и лишь тогда подписывает.

Кранц промокает подпись и надевает колпачок на свою красивую ручку.

– Теперь у нас одна общая версия, – видно, что он вполне доволен случившимися сейчас договоренностями.

Вера ещё раз сверяет последние строки во всех трёх экземплярах.

Кранц забирает свой двуязычный комплект и одну копию приложения. Коричневый конверт остаётся закрытым до его ухода. В дверях он велит Лоренцу представить к вечеру список сотрудников, допустивших утрату бланка, плана и несанкционированный доступ к печати. Ни моей фамилии, ни слова о излишней самостоятельности больше не произносит.

Ида задерживается, собирая использованную копировальную бумагу. На последнем листе ещё можно разобрать заголовок и фамилии. Она старательно рвёт его на мелкие полосы, складывает в конверт и уносит с собой, немецкий основательный подход во всем хорошо виден на ее действиях.