Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 66

– Проверим? – предлагаю я.

Клаус смотрит на меня исподлобья.

– «Крокус?» – спрашивает он.

– «Крокус», – отвечаю я.

Он вытирает ладони о брюки, хотя они сухие.

– Тогда говори до конца.

– В субботу выходит объявление. В одиннадцать – Постплац, газетный киоск. Ты остаёшься здесь. Никто не будет ставить тебя под фонарь и ждать, кто именно выстрелит. Мы только посмотрим, кто придёт искать человека с газетой в левой руке, – объясняю я ему нашу задумку.

– А человека с газетой не будет?

– Не будет. Инге знает тебя в лицо, поэтому подменять тебя бессмысленно.

– Значит, она поймёт, что все пошло не так, – медленно говорит Клаус.

– Поймёт. Но сначала покажется сама или пришлёт того, кто знает, кого искать. Нам этого вполне хватит.

Клаус надолго задумывается, но у меня нет лишнего времени сейчас ждать его мысли.

– Мне нужен точный текст на бумаге, – напоминаю я.

– Я знаю, что тебе нужно, – отрезает он.

– Если они прочтут «Крокус», то будут знать, объявление продиктовал я. Не ты. Именно я, – уточняет Клаус.

– Да, – не спорю я с ним.

– Если что‑нибудь сорвётся, искать станут меня, – начинает он торговаться.

– Тебя и без объявления постоянно ищут. После звонка Эльзе – особенно. Теперь еще и МГБ ищет, – напоминаю я ему.

Лицо его дрогнуло, но только один раз.

– Они могли установить, откуда я звонил?

– Могли. Не должны были, но это разные вещи. Правильного ответа у меня нет. МГБ точно теперь знает место звонка, западники не точно.

– Ты тогда сказал, что не знаешь, – чуть ли не с укором спрашивает Биндер.

– Тогда не знал. Теперь всё равно не знаю. Поэтому снаружи все время будут наши люди, – пытаюсь я его успокоить.

Клаус встаёт, проходит до кирпичной заглушки коллектора, касается её пальцами. За стеной лежит другой подвал, дальше – незаконченные вводы и старая ливневая галерея, которой нет на новых чертежах. Биндер знает местную подземную путаницу лучше строителей, ведь когда‑то сам подписывал перенос кабеля.

– Снаружи, – повторяет он. – А сюда они спустятся?

– Пока нет. Один выход виден сторожу. Второй возьмут со двора соседнего дома. Коллектор перекроют.

– На бумаге?

– Людьми.

Он возвращается к фонарю.

– Знаешь, что смешно? Я тебе верю. Тебе, которого должен был убить. Единственному человеку, которому зачем‑то нужно, чтобы я дожил до субботы, – вдруг признается он.

– Не единственному, – уверен я.

Да, Клаус Биндер крайне нужен еще большому количеству товарищей, особенно немецких, чтобы вскрыть плотную цепь агентов западных разведок в Дрездене. Наверняка, он мне еще далеко не все рассказал, что знает сейчас.

«Что слышал, кого видел и что понял или догадался».

– Остальные меня просто ещё не видели.

Это тоже реальная правда, поэтому лишнего спорить с нею не стоит, пока он готов написать правильный текст объявления.

– Пиши уже.

Карандаш он держит здоровой рукой, пишет медленно, крупными печатными буквами.

– Пишу. Только не «продаю». «Продаётся». И не просто увеличитель – фотоувеличитель «Крокус». После запятой, «торг уместен». Без точки.

«Ну вот, так я и знал, что сам объявление правильно подать не смогу. Много всяких тонкостей, просто невозможно заранее предвидеть. Приходится все из Клауса постепенно вытаскивать», – сразу понимаю я.

– Почему без точки?

– Потому что я никогда не ставил точку в объявлениях. Инге говорила, что такое выглядит сердито.

– Инге читала твои объявления? – спрашиваю я.

– Инге читала всё, что через неё проходило, – вздыхает Клаус.

Он диктует строку ещё раз и дотошно проверяет каждую букву. Мы сидим под недостроенной прачечной и вдвоём сочиняем голос для человека, которого на встрече не будет.

После точки Клаус останавливается.

– «Предложения в редакцию» они всегда ставили сами, уже в редакции.

– На бланке лучше поставить заранее.

Он дописывает третью фразу.

– Без цены? – удивляюсь я.

– Ты это уже спрашивал на заводе, – напоминает теперь он.

– Тогда я запоминал только для себя. Теперь строка пройдёт через редакцию и ещё троих людей, – мне есть, что ему ответить.

– Без цены и адреса, – отвечает Клаус.

– Время прежнее?

– Ровно в одиннадцать.

– Проверка прежняя?

– Субботняя газета в левой руке. Вопрос про свежий номер, ответ про вчерашний. Потом связной показывает, куда идти. Рядом сразу не становимся, уходим в сторону.

– Если у киоска не будет тебя?

Клаус думает дольше, чем над текстом.

– Инге точно не подойдёт. Пройдёт мимо, посмотрит из трамвая или из магазина. Она может вернуться через полчаса, а может не вернуться. Мужчина в очках, думаю, ушёл бы сразу.

– Думаешь?

– С ним я встречался всего один раз. Если хочешь уверенности, привези его сюда и спроси, – явно злится Клаус.

Я тянусь за бланком, но Клаус удерживает бумагу двумя пальцами, из‑за этого несколько секунд она остаётся между нами.

– Инге знает тебя в лицо, – уверен Клаус.

– Я не буду стоять возле киоска, – объясняю ему я.

– Она увидит наружку.

– Может увидеть.

– И всё равно вы полезете туда без меня, – признает он.

– Полезем, потому что так надо.

Когда я убираю лист, Клаус задерживает мою руку.

– Если всё‑таки они придут сюда, под плитой у стены жестянка. Там деньги, адрес Хайке и одна фотография. Не отдавай полиции, – просит он меня.

– Сам отдашь, – пытаюсь я его обнадежить.

– Я не прошу обещать, что буду обязательно жить. Я прошу не отдать полиции, – настаивает он. – Только Хайке.

– Хорошо, – обещаю я всерьез.

Клаус смотрит на жестяной колпак, потом на сложенные документы. Ещё в поезде он спрашивал, куда его повезут, и кто решил. Тогда я мог хотя бы соврать, что выбор у нас с ним есть. Теперь другие люди распоряжаются его связями и временем, а ему снова предлагают ждать под землёй.

– Ты останешься здесь до решения нашего начальника, – с трудом говорю я.

– После площади меня вывезут? – сразу же оживляется Биндер.

Он уже все передумал, перестрадал, теперь хочет просто быстрее закончить свою затянувшуюся эпопею с эвакуацией.

– Я потребую, чтобы вывезли, – обещаю я.

– Значит, не ты решаешь теперь, – повторяет уже для меня Биндер.

– Теперь не я, – признаюсь ему, потому что нет смысла спорить.

Клаус отпускает бланк и долго мнёт большим пальцем край повязки. В поезде он говорил со мной жёстче, хотя тогда был в безвыходном положении. Я успел принять это за доверие. Возможно, тогда он просто ещё считал, что может хоть что‑то выбирать.

– Передай им одну вещь, – говорит он. – Инге не станет спасать меня, если приказ будет другой. Не надо принимать старое знакомство за жалость.

– Передам.

– И не говори ей про меня, – вдруг просит он.

– Я не собирался, – удивляюсь я.

– Ты иногда собираешься уже после того, как начал, – теперь уже прилетает мне.

– У тебя с ней что‑то было? – интересно мне, если для него так важно все подобное.

Раз он сам бывал у нее, слышал ее разговоры по телефону, значит, не только в магазине и на улице встречался.

– Было. Не получилось, – коротко отвечает Клаус, расспрашивать я не собираюсь, не тот сейчас момент.

Он возвращает отвёртку на документы и выравнивает листы. Я не спрашиваю, откуда у него точная оценка моего характера, поскольку для одной ночи сходств уже достаточно.

Снаружи цокают когти. Лотта проходит вдоль стены, останавливается у вентиляционной решётки и шумно втягивает носом воздух. Теперь она уже не рычит – только тихо скулит, узнав знакомый запах.

– Дальше! Лотта! – зовёт ее сторож. – Там всё те же крысы.

Клаус поднимает кружку в сторону решётки.

– За здоровье местных крыс.

Глава 7

Вернувшись в Дрезден, я иду в представительство, где через Одинцова отправляю телеграмму Тане, жене Соболева.