Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 67
Пишу крупно, как всегда требуют на почте.
«КОМАНДИРОВКА ПРОДЛЕНА ЗДОРОВ НЕ БЕСПОКОЙСЯ АНДРЕЙ».
Слова занимают одну строку и часть второй. Людмила после «не беспокойся» начинала беспокоиться всерьёз. Таню я знаю по письму, фотографии и тому, как о ней говорили другие. Она, возможно, реагирует иначе, однако эта мысль выглядит разумной ровно до тех пор, пока я не представляю телеграмму у неё в руках.
Я добавляю «ПОДАРОК КУПИЛ», но замечаю, что получается заметно глупее. Будто платок объясняет продлённую командировку, а правильный муж непременно должен приложить к молчанию какую‑то дорогую вещь. После двух зачёркнутых слов на бланке остаётся слишком много следов для короткого семейного сообщения.
Одинцов вытаскивает испорченный бланк из‑под моей руки, но читает с интересом только зачёркнутое.
– Подарок всё‑таки купили? – потом спрашивает он.
– Купил.
– Тогда лучше не пишите, – говорит Одинцов.
– Почему?
– Не знаю. Но после таких телеграмм жёны обычно звонят сюда и спрашивают, что случилось с ее мужем, – теперь Одинцов улыбается.
Я беру новый бланк и снова пишу первый вариант. Одинцов возвращает испорченный лист к краю стола и не советует, что ещё добавить. Он просто проверяет адрес, считает слова и ставит штамп.
– До Москвы доберется завтра к обеду, если линия не задержит.
– Как там мой билет?
– Сдал. За самолёт удержали комиссию. Новый пока не оформляю, ведь никакого распоряжения нет, – спокойно отчитывается он мне.
Он говорит о моём возвращении так же, как о любом другом перемещении сотрудников. В его кабинете люди уезжают позже, чем обещали семье, и раньше, чем успели закончить работу. Для каждого это отдельный разговор дома, для журнала только одна исправленная дата.
– Таня обычно получает телеграммы на этот адрес? – вдруг решаю спросить я.
Одинцов отрывается от журнала и с удивлением смотрит на меня.
– Другого в личном деле нет. Хотите дать служебный?
– Нет, хватит одного.
Забирая квитанцию, я понимаю, что вопрос прозвучал странно, но Одинцов уже вернулся к своим бумагам. Соболев мог прежде отправлять телеграммы через представительство и никогда не уточнять очевидного, а мог не отправлять вовсе. Память, которой я пользуюсь, умеет вовремя подсказать номер подшипника, но упорно молчит, когда нужно обратиться к жене.
После чего еду на работу и старательно тружусь до конца смены.
Утром «Заксенверк» все так же занят первомайским полотнищем. Ветер перевернул два последних слова, поэтому теперь лозунг правильно читается только из окон административного корпуса. Берендт требует снять всё и начать заново вешать плакат. Дима предлагает оставить, поскольку руководство фабрики наконец‑то получило обращение, предназначенное лично ему.
– Николаич, нас в Йоханнштадте ждут, – говорит он, заталкивая приборы в деревянный ящик. – Прачечная все еще без двигателей, зато испытания для них уже поставили в план. Будем испытывать отсутствие двигателей под полной нагрузкой.
– Отсутствие обязательно выдержит испытание! – уверен я.
– Я так и написал. Но Берендт зачеркнул, совсем немец шуток не понимает, – жалуется Дима.
Заводской грузовичок стоит у ворот вместе с машинами снабжения. Пока охранник сверяет накладную на кабель, фрау Хенниг в соседнем окошке разбирается с пропусками. Перед ней лежат пачки белых, жёлтых и красных бланков. Водитель цементовоза возвращает белый пропуск, хотя в журнале у него записан красный. Фрау Хенниг зовёт мастера смены, тот не отрывается от телефона.
– Восемнадцатый у кого? – спрашивает она.
– Вчера был у Рихтера, – подумав, вспоминает он.
– Рихтер сдал девятнадцатый, – проверяет свои записи фрау Хенниг.
– Значит, перепутали при выдаче. Запиши до понедельника, там разберемся.
Я запоминаю эти слова на всякий случай.
Водитель за нашей спиной начинает сигналить. Охранник машет ему рукой, потом ставит штамп на накладной Димы и поднимает шлагбаум. На столе у фрау Хенниг звонит телефон, рядом разворачивается пакет с недоеденной булочкой. Дальше её голоса я не слышу.
Новая прачечная занимает первый этаж между двумя подъездами. В помещении уже стоят бетонные основания под стиральные машины, на стенах блестит белая плитка, из пола выходят трубы с красными бирками. Двигатели из Лейпцига задержались, но жильцы уже успели повесить на дверь рукописный график будущих стирок. Понедельник поделён между первым и вторым подъездом. За субботу идёт спор тремя почерками, причём последний участник просто обвёл весь день и написал свою фамилию крупнее остальных.
В СССР общих прачечных в хрущевках не было, зато в каждой квартире туалет и ванная имелись свои. Но в этом проекте немцы поступают иначе, здесь на блок из четырех квартир два общих туалета и две душевые, поэтому размещают дополнительно прачечные.
Настойчивая фрау Шольц из квартиры сорок семь тут же ловит Берендта возле входа.
– Когда наконец откроют прачечную?
– Когда придут двигатели, – отвечает он.
– А когда они придут? – не отступает фрау Шульц.
– Их обещали во вторник, – тихо бормочет Берендт.
– В прошлый раз вы говорили про четверг, – тут же напоминают ему прошлое обещание.
– В прошлый раз обещали в четверг, поставка двигателей не от нас зависит, – пытается избежать ответственности за совсем чужие проблемы Берендт.
Фрау Шольц смотрит на него с сожалением, какое обычно оставляют тяжёлому, но уже установленному диагнозу.
– У меня две дочери, муж и свекровь. Ваш календарь может подождать, мое чистое бельё не может, – авторитетно заявляет она.
Когда она уходит к соседкам обсудить данный вопрос, Берендт снимает кепку и проводит ладонью по волосам.
– В Лейпциге тоже есть женщины с бельём, – говорит он Диме. – Наверное, поэтому двигатели не выпускают.
Несмотря на отсутствующие двигатели, работа у нас получается самая настоящая. В шкафу перепутаны две маркировки, на третьем вводе плохо затянута гайка, поэтому линию приходится отключить. Берендт ворчит на лишние хлопоты без двигателей, пока сам не находит под шайбой обрывок изоляции. Дима уходит за новым наконечником. Над нами двигают мебель, по трубам ударяет вода, в подвале пахнет влажной штукатуркой и горячей канифолью.
Схема, оставленная монтажниками, не совпадает с тем, что мы видим в шкафу. Дима отправляется в строительную контору и возвращается с молодой чертёжницей в синем халате. Она несёт свёрнутый лист под мышкой и с порога предупреждает, что отдаст его только под расписку.
– В прошлый раз старый план взяли на один день, – говорит она. – Уже три дня ищем.
– Кто взял? – спрашивает Берендт.
– Из транспортной конторы. Для согласования проезда тяжёлой машины. В карточке есть письмо.
– Мне нужен только новый ввод, а не история всего города, – ворчит мастер.
– Тогда новый план получите, когда все‑таки распишетесь, – заявляет девушка.
Она раскатывает лист на бетонном основании. На действующей схеме кабельный коллектор идёт от служебной камеры до поперечной стены, за которой оставлено белое поле. Старые линии сюда не перенесли. Чертёжница прижимает угол моей рулеткой и показывает номер кабеля, который монтажники прочли неверно.
– За стеной что было раньше? – спрашиваю я.
– Дренаж к реке. После строительства набережной его закрыли. В акте сорок шестого года должна быть отметка.
– А где сам акт сорок шестого года? – спрашиваю я.
– Вместе со старым планом выдан транспортной конторе, – отвечает чертежница.
Берендт уже требует вернуть ему прежнюю линию питания. Чертёжница говорит, что не обязана помнить все довоенные трубы Дрездена, особенно если ими никто не пользуется. Потом замечает у Димы карандаш, забирает его и исправляет номер кабеля прямо на нашей копии.
Через час появляется Ковальчук в сером плаще, с удостоверением советского представительства. Для Берендта он человек, проверяющий сроки поставки, для сторожа ещё одна подпись в журнале. Дима принимает его за начальство, приехавшее лично увидеть отсутствие двигателей, поэтому предлагает показать пустые основания.