Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 65

В кабельной камере стало заметно теснее после того, как здесь появились складная койка, термос, две армейские кружки, аптечка, плитка и ящик с сухим пайком. На стене горит лампа под жестяным колпаком. Биндер всё равно держит рядом фонарик. Человеку дали свет, чистую перевязку и вооружённую охрану, но рука продолжает искать то, с чем можно уйти в темноту.

– Они сейчас снаружи?

– Да.

– Сколько их здесь?

– Достаточно, – что я могу ему еще ответить, не объяснять же охраняемо‑задержанному лицу систему охраны.

– Ты второй раз отвечаешь так. Числом от этого твои слова не стали, – спорит Клаус.

– Число тебе ничем не поможет, – уверен я.

Клаус садится на бухту кабеля, короткие рукава чистой, но чужой рубашки открывают запястья. Перевязка на кисти сделана аккуратнее моей, теперь времени у него много есть. Рядом на ящике лежит пачка документов. Каждый лист он переложил папиросной бумагой, а поверх положил отвёртку, чтобы края не поднимало сквозняком.

– Я видел Вайса, – говорю я.

Клаус подвигается ближе к лампе, не спрашивая о месте. За неделю он научился различать сведения, которые ему сообщают, и те, за которые приходится торговаться.

Я рассказываю про часы на тёмном ремешке, остановившиеся без двадцати двенадцать, про белый рубец на левом мизинце. Про русский язык, почти свободный от акцента. Приходится еще назвать и объяснить карточный счёт, без которого передача марки выглядит заметно грубее, чем была на самом деле.

– Лицо? – спрашивает Биндер.

Я начинаю описывать, но во время рассказа черты Вайса постоянно меняются. В квартире они принадлежали одному человеку, но теперь, когда их приходится раскладывать по словам, каждое из которых годится ещё для десятка мужчин его возраста. Клаус слушает с закрытыми глазами, иногда поднимает здоровую руку, тогда я останавливаюсь, пока он проверяет что‑то в памяти.

– Аптекарь был худее, – говорит он. – Наверно. На нём висело пальто, плечи казались уже. Только я тогда смотрел на фотографии брата. Он принёс их в конверте и выкладывал по одной, чтобы я не мог схватить все сразу.

– Волосы?

– Похожи. Седина возле ушей. У Вайса есть?

– Есть.

– Это ничего не доказывает, в таком возрасте у многих есть седые волосы.

Последние слова он произносит сердито, словно я уже успел принять их за доказательство, но я не тороплю его.

В камере слышно, как по трубе идёт вода. В одном из заселённых подъездов кто‑то моет посуду, поэтому остатки обычного вечера проходят у нас над головами.

– Платок он складывал еще раз вдвое перед тем, как убрать, – продолжает Клаус. – Каждый раз разглаживал сгиб ногтем. Вайс делал так?

– Просто убрал в карман, не складывал и разглаживал, – вспоминаю я.

– Может быть за столом ему мешали. Или я один раз отвернулся, а теперь сделал из этого привычку.

– Рубец на левой видел?

– Нет. Я не видел левой руки так, чтобы сейчас клясться. Он мог прятать её в кармане, а мог просто сидеть боком. Тогда это не имело никакого значения, – потерянно отвечает Клаус.

– Голос?

– По‑немецки похож. Тихий, без местного выговора. Только возле автобана работал мотор. Ты слышал Вайса за столом, среди посуды и чужих голосов. Стены тоже участвуют в опознании.

Он берёт кружку, но не пьёт. На металле осталось бурое кольцо от чая, большой палец снова идёт по нему, круг за кругом.

– Доктора ты слышал по телефону, – напоминаю я.

– Один раз. Инге отвечала «да, господин доктор». В конце он сказал ей «вы поняли достаточно».

– В первую ночь ты назвал эту фразу точно такой же, как у кладбища, – напоминаю я.

– В первую ночь ты задавал один вопрос десятью способами. Мне хотелось, чтобы ты наконец замолчал и дал мне отдохнуть, – вдруг откровенничает Клаус.

– А сейчас?

– Слова те же. Голос по телефону мёртвый, я уже говорил. Человек в машине хотел, чтобы я успокоился. Доктор хотел закончить разговор. Или теперь мне так кажется после твоего рассказа о Вайсе.

Клаус открывает глаза и впервые за всё время смотрит прямо на меня.

– Русский в «Вартбурге» оставил часы на виду и сказал «ну, с Богом». Если Вайс показал тебе те же часы, он либо тот человек, либо просто знает, что именно ты должен увидеть, чтобы считать его заказчиком. Какой вариант тебе больше нравится? – рассуждает он.

– Ни один, – вздыхаю я.

– Удобный ответ, – замечает Клаус.

– Зато пока честный.

Поставив кружку, Биндер смотрит на меня так, словно после моего визита у его страха должно было появиться одно лицо. Вместо этого он получил ещё одно сходство и человека, который отказывается произнести нужную фамилию.

Я рассказываю дальше всё без украшений, про игру Генриха Оттовича Вайса, про Инге у серванта, про западную марку на моём имени и про фразу, которую в газетах не печатают.

– «В пивных стреляют», – повторяет Клаус. – Так и сказал?

– Именно так.

– Значит, знает. И еще не боится в этом знании признаться, – понимает Биндер.

– Или хочет, чтобы я решил, что знает, – не уверен я в движущих мотивах Вайса.

– Ты всё ещё сомневаешься, он ли сидел тогда в машине? – удивляется Клаус. – По твоему описанию не слишком похож на водителя Вартбурга. Но произношение и часы – все совпадает. Еще «наш инженер».

– Он не курил при мне, но пачку сигарет все же взял у Инге. Запаха хорошего табака я не почувствовал от него, кажется, он очень сильно бережет здоровье и вообще не курит. Постоянно пьет дорогую импортную минеральную воду. Поэтому сильно сомневаюсь, что именно он тогда сидел в Вартбурге. Все его внешние действия похожи на обычную провокацию, но вот играется она не слишком убедительно, потому что он не может взять и превратиться в водителя. Шестьдесят лет все же не сорок‑пятьдесят, как ты рассказывал, еще запах табака не совпадает, – рассуждаю я. – Мне кажется, сам бы он не приехал на тебя смотреть. Послал бы кого‑то другого в тот раз, не стал бы рисковать.

– Ты все же сомневаешься? – замечает Биндер.

– Я сомневаюсь во всём, что слишком хорошо складывается, – отвечаю я ему. – Потому что Вайс очень старается напомнить мне про все, что ты мог рассмотреть тогда и при встречах с Аптекарем. Они все‑таки подозревают, что я успел расспросить тебя, поэтому очень старательно пытаются хоть что‑то из подобного выяснить. Даже не боятся светить Вайса, насколько им требуется такое знать. То есть Вайс сам не боится, потому что он фигура высокого уровня. Вряд ли кто‑то может ему подобное приказывать, мне именно так показалось. Если ты мог бы его сейчас опознать, сидя где‑то в машине около подъезда Маргариты Тихоновны, он бы просто не пришел играть в карты. Не настолько Вайс еще сошел с ума. Он же не знает точно, где именно ты находишься и у кого.

– Инге передала ему монету?

– Сначала пачку западных сигарет. Монета была где‑то под целлофаном или лежала рядом с ним. Я видел в зеркале. Потом Вайс положил её на лист и таким образом дал мне забрать.

– Значит, они вместе, – уверен Клаус.

– Значит, передача состоялась. Остальное пока версия, – напоминаю я.

– Ты умеешь испортить хорошую новость, – опять Клаус недоволен.

– Хорошей она станет, когда перестанет быть слишком явным подарком Вайса, – объясняю я.

Когда сверху проходит грузовик, пыль осыпается на колпак лампы. Клаус ждёт, пока дрожь уйдёт из стены, потом придвигает к себе чистый газетный бланк.

Потом над нами прокатывают тяжелую тачку. С потолка сыплется известковая крошка, Клаус прикрывает кружку ладонью и дожидается, пока колёса стихнут. Стройка укладывается спать медленно. В готовом доме хлопают двери, в недостроенном ещё таскают доски, где‑то ругается крановщик, которому не вовремя отключили питание.

– «Аквариум» вышел вчера, – говорю я. – Мы сообщили, что ты жив, материал при тебе, к скамейке не подходить. По вашему порядку ответ можно дать в субботнем выпуске.

– Если связь ещё существует, – не уверен Клаус.

– И, если объявление возьмут в последнюю вёрстку, – добавляет он.