Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 64

– Факт в том, что он дождался моего взгляда и только потом напомнил, что сейчас ход мой. После партии положил монету на букву моей фамилии, – объясняю я.

Гурьев молчит. В соседней кабине женщина пытается дозвониться в больницу и всё сильнее прижимает трубку к уху, словно расстояние можно сократить рукой.

– Что ещё? – потом спрашивает он.

– Он прямо, как нарочно, упомянул стрельбу в пивной, хотя в нашей официальной версии было дорожное происшествие. На нём советские часы, «Командирские», стрелки стоят на без двадцати двенадцать. Те же часы были в воскресенье.

– Одинцов?

– Принёс приглашение, постоянно присутствовал в квартире, смотрел, как мы играем, но был совсем незаметен. Больше ничего не увидел за ним.

– За Вайсом пошли?

– Нет.

– Хорошо. Что он получил от вас?

Этот вопрос я ждал от себя, но не от Гурьева.

– Подтверждение, что я пришёл не только ради карт. И что умею следить за игрой лучше, чем можно было ожидать после слов Димы.

– Насколько лучше?

– Он отдал мне партию. Я понял, когда это ещё можно было принять за ошибку.

– Почему взяли монету?

– Если бы оставил, ответил бы ему не хуже. Только вещественного следа у нас не было бы, – отвечаю я.

Гурьев выдыхает в трубку. Одобрения в этом звуке нет, но и возражения тоже.

– Он показал сразу слишком много, – продолжаю я. – Инге, монету, сказал про пивную. Часы он тоже позволил заметить. Либо предлагает какой‑то разговор, либо покупает наше внимание.

– К какому варианту склоняетесь? – не спорит со мной полковник.

– Ко второму. Но снять людей с Инге после такой передачи мы всё равно не можем.

– Не можем. Это может быть расчётом, а может быть настоящей связью. Ковальчук ждёт у следующего перекрёстка. Монету отдайте ему сейчас. Наблюдение за Инге остаётся, остальное распределим ночью, – распоряжается Гурьев.

– Людей хватит? – вот что хорошо волнует меня сейчас.

– На все версии людей не хватает никогда. Поэтому до утра не придумывайте новых, – предупреждает полковник.

– Понял.

– И не проверяйте по дороге, куда делся Вайс. Он уже знает, что вы умеете смотреть. Не сообщайте ему, насколько вам трудно остановиться, – это предупреждение, как мне кажется, уже совсем лишнее сейчас.

«Как будто меня не приказ западной конторы убрать Соболева заставил из кожи лезть и еще поэтому Биндера спасать, а я сам себе подобное развлечение придумал», – стало даже немного обидно.

Связь обрывается. Я выхожу из кабины и вижу, как продавщица у газетного киоска связывает непроданные пачки бечёвкой. В одном из этих номеров Биндер сообщил своей сети, что остался жив. К утру газеты уйдут на растопку и упаковку, а монета, переданная этим вечером, останется у Ковальчука.

Он мигает фарами с другой стороны улицы. Я направляюсь к машине, чувствуя через ткань пиджака твёрдый край свёртка.

У русского голоса появилось вероятное лицо. Я не знаю, нашёл ли его сам или получил из рук самого Вайса.

До утра нам всё равно предстоит смотреть именно туда, куда он недавно указал.

Глава 6

Западногерманская марка скоро поедет через ночной Дрезден в сложенном магазинном чеке.

Ковальчук держит свёрток двумя пальцами за самый край. Бумага успела пропитаться табаком от квартиры Бортников и немного размокла у меня в кармане, однако название магазина и время покупки ещё можно разобрать.

Серый «Москвич» с погашенными фарами стоит в переулке за почтамтом, двигатель работает неровно. За лобовым стеклом трамваи пересекают площадь, звенят на стрелках и расходятся по улицам. Последние посетители выходят из кинотеатра, дворник уже собирает у входа программки. Город ещё не лёг, просто закончился тот час, когда порядочный человек легко способен объяснить, зачем оказался на улице.

– Чек ваш? – интересуется Ковальчук.

– За платок, – приходится признаваться. – Лучше мне его вернуть.

– Какой платок? – Ковальчук еще ничего не знает про мой поход в «Эксквизит».

– Женский, серо‑голубой. Куплен сегодня в «Эксквизите». Продавала Инге, – один несвоевременный вопрос тянет за собой лишние объяснения.

– Жене? – понимает майор.

– Да.

– Сами выбирали?

– Две женщины помогали. Инге и еще одна клиентка, – вздыхаю я.

– Тогда, если не понравится, виноватых будет трое, – резюмирует Ковальчук.

Ковальчук перестаёт рассматривать бумагу и смотрит на меня. Я слишком подробно отвечаю на простой вопрос, но после вечера у Бортников простых подробностей у нас почти не осталось. Майор достаёт из бардачка плоскую коробку из‑под фотоплёнки. Свёрток помещается туда вместе с пеплом, прилипшим к сгибу. Крышку он оборачивает узкой полоской бумаги и расписывается поперёк стыка.

– Вайс после квартиры куда ушёл?

– Не знаю. Я за ним не пошёл, – пожимаю я плечами.

– Сами решили? – не верит мне Ковальчук.

– Гурьев запретил.

– Тогда запишем старшему лейтенанту первый разумный поступок за вечер, – удовлетворенно замечает майор.

Он убирает коробку во внутренний карман плаща и трогается. На переднем сиденье лежит папка, из неё выступает угол схемы Постплац.

«Значит, пока я играю вторую партию и делаю вид, будто думаю о козырях, здесь уже считают людей, окна и трамвайные пути», – становится понятно мне.

Ковальчук ведёт машину одной рукой, вторую иногда прижимает к правому боку, особенно на булыжнике. Пока он уверяет всех, что язва не мешает службе. Служба, насколько я вижу, его мнения пока не спрашивала.

– Полковник ждёт доклад к семи, – говорит он. – До этого мне нужен порядок «Крокуса». Текст, срок выхода, место, проверка при встрече и действия связного, если Биндера не окажется на площади.

– Это достоверно знает только Биндер, – напоминаю я. – Там может быть много оговоренных моментов, про которые мы еще не в курсе.

– Поэтому мы едем к нему. Вниз пойдёте один. Нашу охрану он пока переносит хуже вас. Вещи долго не хотел принимать и к люку не подходил, – рассказывает мне Ковальчук, как его люди спустили в подвал под прачечной раскладушку, одеяло и ящик сухого пайка с газовой плиткой.

– Сколько у меня времени?

– Двадцать минут.

– Он за двадцать минут только объяснит, почему торопиться нельзя, – сомневаюсь я.

– Не обсуждайте с ним сразу всю прожитую жизнь. Вам нужна только ее половина, – иронично советует Ковальчук.

К Йоханнштадту мы подъезжаем с набережной. Машина остаётся у закрытой мастерской по ремонту обуви. В витрине выставлены один женский сапог, подошва и картонная табличка, обещающая любую срочную работу всего за три дня. Ковальчук уходит первым, я жду возле остановки, пропускаю пустой вагон и пересекаю двор с другой стороны.

В заселённом блоке ещё горят окна. Молодая женщина снимает с балкона пелёнки, мужчина этажом выше держит радиоприёмник у открытой форточки и медленно поворачивает ручку настройки. Музыка появляется на несколько секунд, потом её снова съедает треск. Возле штабеля панелей сторож решает шахматную задачу в старой газете. Лотта лежит у его ног, но голову поднимает раньше хозяина. Узнав меня, один раз стучит хвостом по земле и снова кладёт морду на лапы.

Людей Ковальчука я не вижу, но за последние дни успел убедиться, что это приносит больше спокойствия, чем видимое присутствие трёх незаметных, о которых тебя заранее предупредили.

У служебного люка трижды громко царапаю ногтем по металлу. Ответ приходит не сразу. Сначала слышится движение засова, потом всё снова затихает. Клаус ждёт почти минуту и только после этого открывает, я тут же спускаюсь вниз.

В ночь с четверга на пятницу в кабельной камере пахнет сырым бетоном, мастикой и нагретой жестью фонаря. За эти дни запах не изменился, но сам Клаус изменился заметно.

Он уже не вскидывается на каждый звук над головой и не обнимает сумку во сне. Уже приготовился морально, что окажется в руках комитета и потом неизбежно МГБ, уже меньше боится будущего суда и расследования. На бухте провода теперь сидит человек, который успел примерить к себе несколько разных смертей и судеб, поэтому хочет знать, какую из них ему предлагают на этот раз.