Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 63

– Я запомню, спасибо за напоминание, – с видимым удовольствием я подхватываю диалог.

Она тут же уходит, ни на кого больше не взглянув. На площадке соседка спрашивает, нельзя ли одолжить немного дрожжей. Маргарита весело отвечает из прихожей, что дрожжи теперь существуют только внутри пирога.

Пачка сигарет остаётся возле стакана Вайса. Монеты не видно.

Маргарита снова объявляет перерыв, но Вайс просит раздать ещё одну партию до пирога. И снова все слушаются его без каких‑либо возражений. Теперь сдаю я, Лемке держит двадцать два, на двадцати четырёх уступает. Дитрих продолжать не хочет. Вайс оставляет скат нетронутым и сразу объявляет гранд с руки.

Играет Вайс без показной красоты. Он не задерживает карту ради эффекта и не торопит защиту. Каждая взятка оставляет нам на один выход меньше, пока после восьмой исход не становится очевиден. Вайс всё равно доигрывает до конца.

– Шестьдесят четыре, – говорит он.

– Вот теперь узнаю Генриха Оттовича, – ворчит Дитрих. – А перед этим он занимался благотворительностью.

Вайс убирает крошку с сукна и тянется за стаканом. Манжета отступает, на потёртом ремешке видны те же советские часы, которые я заметил в воскресенье. Стрелки стоят на без двадцати двенадцать, хотя настенные часы недавно пробили девять.

Я успеваю увидеть циферблат, поэтому Вайс успевает увидеть мой взгляд. Манжету он поправляет не сразу.

– На заводе вам часто попадаются приборы, которым нельзя верить? – спрашивает он.

– Чаще, чем хотелось бы, – признаюсь я.

– Что вы с ними делаете?

– Сравниваю показания и ищу исправный.

– А если сравнить не с чем?

– Тогда приходится помнить, где прибор уже соврал.

Дитрих собирает свои карты.

– Вот поэтому советские инженеры не верят немецким приборам, – бурчит он.

– Я говорил не только о немецких, – отвечаю я. – Вообще про все приборы.

Дитрих принимает наш разговор за продолжение старого заводского спора. Вайс больше ничего не спрашивает.

Телефон в коридоре звонит долго. Маргарита снимает трубку и почти сразу зовёт Дитриха. Тот встаёт ещё весёлым, но у аппарата его голос разительно меняется.

– Какая температура? Нет, не укутывай. Я сейчас приеду. Врач что сказал?

Он возвращается за пиджаком, уже не вспоминая ни о картах, ни о ничьей.

– У мальчика жар. Простите, господа, мне нужно уйти.

– Я вызову машину, – предлагает Одинцов.

– Пока она придёт, трамвай уже довезёт. Мне ещё хлеб у остановки заказано взять.

Маргарита заворачивает ему два куска пирога. Дитрих сначала отказывается, потом прячет свёрток в карман и просит Лемке не считать незаконченный круг. Через минуту его шаги быстро уходят вниз по лестнице.

Если ребенок болен – ни одна разведка мира не станет с таким спорить.

За столом остаются трое, ровно столько, сколько нужно для ската. Лемке предлагает продолжить, но Вайс смотрит на настенные часы и внезапно отказывается.

– На сегодня достаточно.

Лемке заметно удивлён его отказом. Именно теперь каждый может получить карты, но Вайс уже складывает лист пополам. Причину он не объясняет, мне кажется, он уже получил все, что хотел, поэтому не станет оставаться здесь дальше.

«Или показал, что хотел, – есть и такое мнение у меня. – Показал мне связь с Инге».

Лемке сводит столбцы. Мой небольшой выигрыш целиком держится на партии, в которой Вайс напрасно отдал десятку.

Вайс берёт пачку сигарет, серебряная монета оказывается под его ладонью. Он придерживает ею край листа, пока надевает пиджак, затем убирает руку.

Марка лежит ровно на букве «С».

Федеральный орёл, потёртый кант, косая зарубка на ребре. Теперь случайным бликом её никак не объяснить. Инге принесла монету Вайсу, что‑то сообщила ему именно таким образом, а он оставил её на строке Соболева.

– Спасибо за игру, Андрей Николаевич, – проявляет он вежливость.

– Вы оставили мне десятку, – вспоминаю я.

– Значит, ошибся, – равнодушно пожимает он плечами.

– Вы её помнили, – решаю поспорить я, чтобы увидеть его реакцию.

Вайс застёгивает пиджак и с интересом смотрит на меня через зеркало.

– Тогда зачем спрашиваете?

Ответа, который не подтвердил бы слишком многое, у меня нет. Он поправляет белый платок в нагрудном кармане.

– Берегите себя. Времена беспокойные. Говорят, теперь даже в пивных стреляют.

Фраза звучит достаточно общей, чтобы остальные не услышали в ней ничего, кроме мрачной шутки. Однако место моего ранения в колонии не называли. В официальной версии значилось дорожное происшествие.

– Мне советовали осторожнее переходить улицу, – нейтрально говорю я.

Вайс принимает ответ коротким кивком, не показывая, какой смысл услышал в моём уклонении от правильного ответа.

Он прощается с хозяевами. Одинцов помогает ему найти плащ, Пал Палыч просит передать знакомому в торговом управлении просьбу насчёт контактов для пускателей, Маргарита напоминает про воскресенье. Вайс отвечает каждому отдельно и уходит человеком, которого здесь всегда ждут снова.

Я не подхожу к окну. Шаги на лестнице стихают, внизу хлопает дверь. Мальчик со второго этажа уже разбирает другую мелодию и через несколько тактов сбивается.

– Не расстраивайтесь, – говорит Маргарита, убирая тарелки. – Генрих Оттович обычно новых людей обыгрывает. Сегодня он был к вам добрее обычного.

– Он часто уступает?

– Только, когда ему интересно. В Москве ещё до войны учился, там и русский выучил. Потом полжизни по ярмаркам и портам. За картами он разговаривает меньше, чем другие, зато помнит больше всех, – награждает меня крайне интересными подробностями хозяйка дома.

Пал Палыч наконец отделяет немецкую музыку от советских новостей. Одинцов уносит колоду к серванту, Лемке проверяет лампу радиолы. Комната без Вайса быстро возвращается к обычному вечернему беспорядку.

Лист со счётом остаётся на столе. Марка лежит на моей колонке. Оставить её означает отказаться от единственного предмета, который прошёл из рук Инге к Вайсу. Забрать означает принять предложенную им улику на глазах у людей, среди которых всё ещё может находиться его человек.

«Это может быть Одинцов, Лемке, Маргарита Тихоновна или Пал Палыч», – допускаю я подобную возможность.

Я достаю чек за платок, складываю бумагу вокруг монеты и убираю свёрток во внутренний карман пиджака. Со стороны выглядит так, будто игрок забирает мелкий выигрыш. Одинцов в это время ставит колоду на полку. Я не знаю, видел ли он мои руки, но отпечатки пальцев настолько интересного человека будут совсем не лишними для нашей конторы.

Из квартиры я выхожу через десять минут после Вайса. Маргарита вручает мне пальто, велит передать жене, что платок выбирали порядочные люди, еще просит в следующий четверг не приходить без реванша.

Улица после тёплой квартиры кажется пустой и холодной. По уговору я не иду вслед Вайсу и не пытаюсь угадать его маршрут. Сворачиваю к остановке, пропускаю один трамвай и сажусь в следующий. Серый «Москвич» Ковальчука появляется в отражении витрины возле почтамта и сразу уходит за перекрёсток.

Другого наблюдения я не замечаю. Пока это значит только, что сообщить о нём мне нечего, поэтому через остановку я вылезаю около уличного телефона.

В уличной кабине пахнет мокрой шерстью и табаком. Я набираю служебный номер, называю дежурному фамилию Гурьева. Полковник подходит почти сразу.

– Докладывайте.

– Вайс пришёл. Русский язык почти без акцента, голос подходит под описание Биндера. Опознанием не считаю. Инге передала ему пачку сигарет и западногерманскую марку с зарубкой. Вайс оставил её на моём имени в листе счёта.

– Монета у вас?

– Завёрнута в мой магазинный чек.

– Передачу видели сами?

– В зеркале. Инге держала пачку, Вайс принял её. Зарубка совпадает.

– Он понял, что вы смотрите? – интересует полковника.

– Думаю, да, – вспоминаю я понимающий взгляд Вайса.

– Это не факт, – не соглашается Гурьев.