Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ), стр. 58

Рат накрывает рюмку ладонью.

– Передай ему, что сегодня достаточно.

– Сам передай. У тебя есть твой служебный голос, – отрезает официантка.

Хильда оставляет рюмку и уносит пустые стаканы с соседнего стола. Рат ждёт, пока Эмиль отвернётся, затем переставляет её на край подноса, пряча за пустой посудой. Ковальчук не преувеличивал. Вторую майор действительно не пьёт, но делает это так, чтобы отказ не превратился в урок для окружающих.

Мы возвращаемся в комнату для разбора. Пока дверь закрывается, туда успевают проникнуть скрип стула, смех в коридоре и первые такты новой мелодии, которую пианистка играет теперь только для себя.

Рат садится, проверяет положение и сразу отдаёт ладью за слона и пешку. По простой арифметике обмен невыгоден, но после размена его крайняя пешка получает дорогу вперёд.

– Теперь ваша часть, – говорит он.

Я не спрашиваю, относится ли это к партии.

– Западная группа использовала немецкого инженера. После выполнения инженера собирались убрать.

Рат не касается фигур. За дверью Хильда начинает складывать стулья на свободные столы. Он пропускает три удара ножек о дерево и только потом спрашивает.

– Инженер успел что‑то рассказать? – тут же задает вопрос майор.

– Я сообщаю то, что разрешил передать полковник Гурьев, – объясняю я свою позицию.

– Он жив? – не перестает интересоваться Рат.

Ведь майор все правильно понимает, человек которого одноразово использовали, отправили убивать и назначили смертником, умудрившись выжить, может рассказать очень многое.

– Его имя, местонахождение и состояние в разговор не входят, – так я все же определенно признаю, что он жив.

– Значит, вы научились слушать начальство, – Рат показывает, что точно знает о моих многочисленных нарушениях служебной дисциплины.

– Иногда полезно удивлять людей, – улыбаюсь я и подпускаю небольшую шпильку. – Особенно настолько осведомленных.

Рат ждёт ещё немного, но продолжения не получает. Тогда касается коня и возвращается к разговору.

– Те, кто использовал инженера, связаны с Бернером?

– Не знаю. У меня нет ни одного факта, который соединяет их напрямую.

– Но вы допускаете связь.

– Я допускаю две западные группы, которые идут рядом и мешают друг другу, – говорю я свои мысли.

Он поднимает глаза.

– Почему две?

– К Аникину подходили неделями, как вы рассказываете. Журнал, партия, поездка в Лейпциг. Немецкого инженера использовали один раз и после работы собирались убрать. Слишком разное отношение к людям и к риску.

Рат впервые за вечер позволяет себе короткую улыбку.

– Это уже полезнее.

– Значит, вы тоже увидели разницу?

– У нас есть ещё одна машина. Она дважды появлялась возле встреч Бернера в Берлине и один раз здесь. После встреч уходила не за ним, а за его собеседниками. Номера каждый раз разные, водитель один. Возле бензоколонки его удалось снять крупно. На правой руке не хватает двух пальцев, – объясняет Рат.

– Чья служба?

– Этого я пока не знаю.

Он двигает проходную пешку. Теперь до последней горизонтали ей остаётся два поля.

– Одна группа ищет нашу линию на Западе, – продолжает Рат. – Другая может следить за первой и искать утечку на Востоке. Если сведения уходят из вашего представительства, их способны покупать обе стороны, каждая для своей цели.

– Или один человек продаёт двум покупателям? – сейчас я тоже спрашиваю.

– Бывает. Особенно если покупатели не знают друг о друге.

В пятницу мою синюю копию забрал неизвестный, как уверяет меня Одинцов. Но он и сам мог ее забрать, просто свалить на кого‑то другого. Биндер получил приказ от русского, а возле Бернера двигался человек с неполной кистью. Я успеваю связать три обстоятельства в одну версию и тут же отказываюсь от неё. Она объясняет слишком многое, не доказывая ничего.

Рат двигает крайнюю пешку. Ход внешне вроде пустой, только через два темпа он открывает слону диагональ на моего короля.

– В Бонне теперь все время считают будущие голоса, – говорит майор. – Правительство Брандта держится на слабом большинстве, которое уменьшается быстрее, чем мы успеваем читать газеты. Барцель тоже уверен, что при голосовании соберёт достаточно. Если соберёт – восточные договоры и их продление могут лечь вместе с правительством.

– И при чём здесь тогда Аникин? – не понимаю я.

– При том, что некоторые голоса стоят больших денег. Другие стоят серьезных услуг. Третьи – страха, что жена узнает о второй квартире, куда иногда приходит молодая любовница. У HVA есть касса для расходов, которые не печатают в государственном бюджете.

Он произносит это тем же невозмутимым тоном, каким бы назвал дебют партии.

– Покупаете депутатов? – прямо переспрашиваю я.

– Я оплачиваю работу с источниками, – подчеркивает Рат.

– Красивее все равно не стало, – улыбаюсь я.

– Зато стало точнее. Одному человеку закрывают долг, другому помогают с лечением родственника, третьему напоминают о старой услуге. А потом наступает день тайного голосования. Что происходит в кабине, не знает даже кассир.

– И это вы рассказываете человеку, с которым только что сели за одну доску? – спрашиваю его я.

– Я рассказал вам устройство замка. Ключи, адреса и фамилии остались у меня, – Рат поправляет фигуру на краю клетки. – К тому же замок уже нащупали снаружи. Поэтому я хочу понять, кто именно нащупал.

Я знаю, чем закончится та майская неделя. Знаю газетный итог, речи, фотографии Брандта и Барцеля. В моей первой жизни это было просто абзацем реальной истории. В абзаце не пахло дешёвым чаем и не значились оплаченные долги.

– Кто‑то нашёл вашу кассу? – спрашиваю я.

– Не кассу. Один конец нитки. Наш связник в Бонне заметил наблюдение. Потом Бернер появился возле человека, через которого идут наши дорожные документы. Ещё через неделю он сел напротив вашего шифровальщика. Западники хотят понять, что знает Москва о боннской линии и где мы именно ждём удар.

– А Москва знает о вашей проблеме? – удивляюсь я.

– Москва знает столько, сколько мы считаем полезным сообщить друзьям, – тут же уходит от ответа Рат.

– Поэтому вы зовёте советского инженера в шахматный клуб? Чтобы рассказать побольше? – удивляюсь я еще больше.

– Поэтому я зову советского инженера, который за три дня оказался возле Бернера, Лоренца и фамилий из закрытой проверки, – Рат нажимает часы. – Для обычного инженера вы не слишком удачно выбираете места.

Я смотрю на позицию. Его незащищённая пешка всё ещё стоит под боем. Теперь ее брать поздно, открывается линия, по которой ладья входит на вторую горизонталь.

– В пятницу мой маршрут узнали люди, которым его не сообщали, – говорю я. – Поэтому в меня стреляли.

– Это уже известно Лоренцу.

– Лоренц знает только последствия. Я ищу сам источник.

– В советском представительстве? – интересуется Рат, показывая, что хорошо знаком с моей проблемой.

– Среди тех, кто видел служебные бумаги, – ничего не утверждаю я.

– Четыре фамилии? – то ли спрашивает, то ли утверждает майор.

Я не отвечаю. Эти сведения он явно получил от Лоренца, но подтверждать их я все же не стану.

– Хорошо, – говорит Рат. – Пусть будет три с половиной. Что вы еще можете мне сказать?

– Западная группа вдруг срочно использовала немецкого инженера, спокойно работающего на них три года. Приказ ему отдавал человек, свободно говорящий по‑русски. Инженера собирались убрать после работы, ликвидаторы уже шли за ним. Источник внутри и человек на Западе могут быть связаны с вашей боннской линией. Могут не быть, – объясняю я.

Рат впервые задерживает руку над фигурой.

Он ставит коня обратно, берёт другую фигуру.

– Русский голос – это полезно. Имя?

– Нет.

– Место?

– Нет.

– Зачем вы тогда это сказали?

– Чтобы вы не решили, что Бернер – вся западная сеть. У вас край одной нитки. Но у меня есть другой. Только связывать их пока рано.